В кромешном аду, на открытой незащищенной местности, рассказывал мне начарт полка капитан С. К. Хачатуров, — металась от одного орудия к другому санинструктор Ульянова. Она оказывала помощь раненым во всех расчетах, вытаскивала их из зоны обстрелов в более безопасное место. А когда не было раненых, помогала батарейцам: подносила снаряды. Когда пехота двинулась вперед и за ней потянулись поредевшие орудийные расчеты, раздался взрыв. Покалечило несколько человек. Среди них была и наша любимица Валентина.
Санинструктор 56-й стрелковой дивизии Валентина Ульянова.
Санинструктора отбросило в сторону, и она на какое-то время потеряла сознание. Возвращалось оно медленно, вместе с острой болью в глазах, тяжестью и звоном в голове. Валя лежала на носилках, покачиваясь в них как в лодке. Дрожащими пальцами коснулась израненных губ, распухших век, усеянных мельчайшими осколками. Страшная тревога охватила ее — целы ли глаза?
Батарейцы принесли ее в родной медсанбат. Кто-то отвел ее руку, кто-то сделал укол морфия, и она вновь поплыла, покачиваясь, как в лодке по реке своего детства Шелони.
Сквозь забытье она слышала стоны, будто кого-то бинтовала, падала в воронку, переползала через бруствер и снова падала и стонала от боли. Вокруг нее стояли ее друзья, но она их не видела.
Ее увезли в большой ленинградский госпиталь, принимавший раненых в больнице имени Нечаева у Витебского вокзала, и долго лечили: глаза, руки, ноги… Как-то раз у своей кровати она услышала знакомый голос. В ту пору в госпитале лечился старший врач 213-го полка 56-й дивизии военврач второго ранга М. Нехчин. Он случайно узнал о доставленной из Колпина тяжело раненной санитарке и с трудом признал в ней ту, которую так хорошо знал — юную разбитную Валю Ульянову.
— Держись, девочка, не сдавайся, — подбадривал он ее, присаживаясь на койку. — Глаза-то целы! Пройдет воспаление, снимут повязку, и ты снова увидишь свет.
И Валентина старалась держаться мужественно, не сдаваться. Но тяжелая мысль об ожогах лица сверлила ей душу, лишала покоя. И все же она решила, что вернется к тем, кто знал ее молодой и красивой, к своим верным друзьям, и с ними пройдет весь путь до конца. После встречи в госпитале с однополчанином она почувствовала себя менее одинокой. При своем военвраче старалась держаться веселее, а когда оставалась одна, сурово замыкалась.
У нее нет дома в Порхове. Его сожгли оккупанты. У нее нет отца — его повесили фашисты. Сейчас ее дом — землянки переднего края. Ее единственно близкие родные — ее боевые друзья. Она знала, что они ей помогут, не дадут пасть духом, не оставят в беде.
Лежа долгими часами на своей кровати среди таких же, как и она, раненых фронтовичек, она часто уносилась мыслями в Колпино. Там пришли к ней первое и последнее в ее жизни большое счастье и первая настоящая боль незабываемой утраты.
— Горько! — раздавались приглушенные возгласы в низкой прокуренной землянке противотанкового рва. Чокались металлическими кружками, желали новобрачным счастливой долгой жизни. В ту январскую морозную ночь друзья одаривали Валю и Яшу скромными подарками. Валя была счастлива, как может быть счастлива женщина, впервые познавшая ответную любовь.
В полночь свадебный вечер внезапно оборвался. Раздалась команда, и фельдшер Яша Кац ушел с разведчиками за противотанковый ров.
Валя осталась одна в сырой землянке у остывающей печурки, и ей впервые стало страшно не за себя, а за него, за молодых ребят, ушедших с ним. Всю ночь чадил в землянке фитилек, стучали старинные ходики, кем-то принесенные из Колпина, и неумолимое время отсчитывало свой вечный ход.
Она ждала и надеялась, как могут ждать и надеяться только женщины.
Фельдшера, смертельно раненного, принесли незадолго до рассвета. Валя сама отвезла его в санчасть, а потом похоронила.
Так кончилось быстротечное фронтовое счастье. Валентина не могла оставаться в санчасти полка и попросила ее перевести в разведроту дивизии. Не было отчаяннее ее в роте. Она искала средства заглушить боль, еще не понимая, что ее может ослабить только время. Она как бы лишилась чувства страха, но где-то в тайнике души, даже не признаваясь себе, боялась одного — быть раненной в лицо. Валя видела молодого лейтенанта, которому взрывом мины покалечило лицо.
Вот теперь ранило и ее.
Еще болели и слезились глаза, горели и набухали на лице свежие рубцы, когда Ульянова выписалась из госпиталя и направилась в Колпино. То были последние дни августа. Ей было тогда девятнадцать лет.
— Как встретили вас товарищи? — спросила я.