Мы долго стояли на берегу залива, откуда вдаль уходили катера. Крепчал ветер, гнал крупную волну. Тревожно кричали чайки. Виноградов смотрел на неспокойный залив, на черную мохнатую тучу, наплывавшую на город. Вероятно, он ощущал себя снова в утлой, поврежденной осколками посудине с поломанным веслом в онемевших руках.
Он зябко повел плечами, сказал глухо:
— Разыщите Луку Олейника и Федора Крючкова. Это — ветераны дивизии. Всю войну Лука вел дневник, записывал в него все, что казалось ему необыкновенным…
Я разыскала Луку Олейника и Федора Крючкова. Одного на станции «Скорой помощи», другого — на аптечном складе. Я попросила Олейника познакомить меня со своими записями. Глянул на меня Лука Андреевич недоверчиво, пронзил светлыми цепкими глазами.
— Дай же человеку почитать, — сказала Олейнику его жена, симпатичная приветливая женщина. Ладонь ее правой руки стягивал глубокий рубец.
Лука водрузил на нос очки, разгладил страницы, словно приласкал их, хранящих столь памятные и дорогие его сердцу записи, и протянул мае тетрадь…
Из этих записей я поняла, какой трудный боевой путь прошел командир взвода санитаров-носильщиков Олейник с первых же дней войны, как много и тяжко приходилось трудиться фельдшеру на передовой со своими санитарами.
Как-то в Невской Дубровке воздушной волной от взорвавшейся на берегу бомбы военфельдшера подняло с земли и отбросило на несколько метров. Он потом не мог вспомнить, как после этого приполз в землянку санчасти и свалился на лежак. В глазах искрилось. Он тер лоб, сбрасывал и снова прикладывал мокрую прохладную тряпицу. О чем-то спрашивал врачей Бережного и Резникова, но голоса своего не слышал. В голове на все лады звонили колокола… Ему что-то вливали в рот, делали уколы. После долгого сна, похожего на забытье, он очнулся. Тогда повел его Бережной длинной траншеей подальше от передовой, в медсанбат. А через несколько дней он вернулся на плацдарм, боевая жизнь которого заставляла его забыть о собственных недугах.
Разные люди собрались в санчасти 252-го полка, где трудился Лука Олейник, но все они стремились как можно лучше выполнить свой медицинский долг. Л. Ф. Бережной был но только хорошим организатором, но и искусным врачом. Он умело лечил и любовно выхаживал людей. Человек смелый, он не раз ходил на боевые задания с разведротой. А в редкие минуты затишья брал гитару в руки и, аккомпанируя себе, напевал лирические песни тех лет… Коллега Бережного Леонид Резников тоже проявил себя заботливым врачом. Под стать им был и младший врач полка П. П. Барабанов, родом из Поповки. Он мечтал о том дне, когда вместе с войсками ворвется в Красный Бор и родную Поповку, где оставались его близкие, о судьбе которых он ничего не знал.
— Петр Петрович был приветливого, веселого нрава. Наверное, и ему было страшно, когда прилетали вражеские самолеты, — рассказывала мне бывшая сандружинница Шура Свиридова, — но вида не показывал. Бывало, крикнет: «Ложись! Стервятники! Я вас прикрою!» Пока шутит, глядишь, самолеты и улетели — все довольны. Хорошо, тепло он разговаривал с ранеными, отвлекая их от горьких раздумий. Как-то принесли молодого солдата. Ну, просто мальчишка! Рана у него большая. Стонет, плачет, маму вспоминает. «Чего ты плачешь? Ты ведь женатый мужчина. Разве мужчины плачут?» — говорил Барабанов, обрабатывая ему ногу. «Неженатый я!» — кричит мальчишка сквозь слезы. «А, значит, я ошибся — думал, ты мужчина». Поговорили, смотрим, парень плакать перестал, только зубы стиснул, со лба пот холодный каплет.
Еще был у нас в санчасти интересный человек, — продолжала Шура, — военфельдшер Цоль Циммерман. Тощий, в чем только душа держалась. Всегда невозмутимый и спокойный. Пусть небеса разверзаются, а он знай себе сыворотки вводит, шины накладывает, противошоковой жидкостью поит, что-то под нос мурлычет. Вот это выдержка!
Шура Свиридова гордилась тем, что и траншеи, и окопы на обоих берегах Невской Дубровки были отрыты ее односельчанами. Здесь, в окопах, осенью сорок первого она была контужена и ранена в кисть руки, зажившую грубыми рубцами.
…Случилось Луке Олейнику вместе с санитарами проходить поселок Колтуши и деревню Мяглово холодным вечером. Ребята устали. Поразмыслил заботливый Лука и напросился до утра на постой в один из домов, будто знал, что стучался в дверь своей судьбы. Олейника и его товарищей впустила пожилая женщина. Вскоре они как убитые спали на полу. Чуть посветлело — ушли. Но после побывки наведывался сюда Лука, приметив в доме стройную девушку с ласковыми серыми глазами. В августе сорок второго ее, эту девушку, Шуру Свиридову, мобилизовали, и через несколько дней в землянке санчасти полка на берегу Невской Дубровки боевые товарищи поздравили Луку и Шуру и пожелали им счастья. Этот брак и поныне крепок и нерушим, как нерушимы солдатская дружба и верность.