В ночь на третьи сутки боевых действий в Красном Бору мы полностью отработали пути эвакуации раненых и наладили дело. Однажды ранним утром к нам пришли дивизионный врач подполковник Федин и командир медсанбата подполковник Макаров. Они видели работу санитаров, доставивших раненых из батальонных медицинских пунктов. На их глазах протекала наша напряженная боевая жизнь. «Чем вам помочь, чем облегчить работу?» — спросил начсандив. Мы попросили где-нибудь рядышком поставить дежурную санитарную машину из медсанбата и прислать собачьи упряжки.
На следующий день у наших палаток остановились упряжки с проводниками. Дворняги смотрели на нас доверчиво и тихо поскуливали. Мы накормили собак, и они повезли на передовую боеприпасы, а оттуда доставили раненых. Собачьи упряжки нам очень помогли. Они старательно обходили участок обстрела, умело маскировались за складками местности. Там, где не мог проползти санитар или проводник, проходили собаки с волокушей. Иногда мы использовали собак для розыска раненых на нейтральной полосе.
17 февраля на участке обороны 3-го стрелкового батальона противнику удалось внезапной контратакой потеснить наши боевые порядки. Санитарные инструкторы Дряхлов и Ситченко вместе с ранеными оказались фактически на передовой. Я был в это время недалеко от батальонного медпункта. Слышу, кричит военфельдшер старший лейтенант Женя Корнеев: «Ребята, фашисты!» Санитары Александр Дроздов, Владимир Должиков, Ахмет Самратов огнем из автоматов и гранатами заставили фашистов отойти. Тяжело ранило военфельдшера Корнеева. Грудь его была в крови. Рука беспомощно висела вдоль тела.
Неохотно уходил в медсанбат военфельдшер Корнеев. Вместе с батальоном он воевал на Ханко, под Усть-Тосном, на левом берегу Невы. И комбат гвардии капитан Харитон Ефименко, и Корнеев, и Дроздов, и Должиков, и Ахмет Самратов, и я, в те далекие дни врач срочной службы, были большими друзьями.
Через несколько часов третий батальон, с приданной ротой резерва, восстановил положение на своем участке. Все раненые были доставлены в батальонную, а оттуда в полковую санчасть, и лишь двое оставались лежать на нейтральной полосе. Собачьи упряжки, как на грех, куда-то ушли. Тогда наш любимец, весельчак и великий умелец Александр Дроздов (до войны московский литограф) натянул на голову каску, развязал поясные ремни и пополз вперед, привычно перебрасывая тренированное тело. Полз, полз. Сколько еще осталось? Метров сто пятьдесят. Наконец дополз до пригорка, скатился за него и видит: совсем близко лежит раненый. Дроздова по приказу Ефименко прикрыли огнем, и он благополучно вытащил на плащ-палатке раненого. Потом пополз за вторым.
— Вот и все! — громко сказал Дроздов. Он вытер маскхалатом разгоряченное мокрое лицо, сбросил каску, провел одеревенелым языком по сухим губам и глотнул из фляги. Он даже не успел утолить жажду, когда упавшая рядом мина сразила и его, и тех, кого он с таким риском спасал. Похоронили мы Александра Дроздова на братском кладбище в Красном Бору».
В двадцатых числах февраля в полуразрушенной Степановке появились врачи и сестры 131-го гвардейского полка 45-й гвардейской дивизии и заняли под санчасть два небольших деревянных дома. В одном организовали перевязочную, в ней оказывали самую неотложную помощь, в другом раненые отдыхали, питались, ждали санитарный транспорт. Как и Красный Бор, Степановка интенсивно обстреливалась. Плотность вражеского огня была чрезвычайно высока. Под обломками домов погибали раненые, столь дорогой ценой доставленные сюда санитарами.
Смылась мечта младшего врача полка капитана Петра Петровича Барабанова. Он пришел в родную Степановку. Только встреча с земляками не принесла ему радости. Когда из лесов стали выходить изможденные земляки, он узнал, что его родные погибли…
Санитарный отдел пристально следил за тем, чтобы в медсанчастях не накапливались раненые: держать их в Поповке, Степановке или Красном Бору было неразумно — они могли стать жертвой вражеских обстрелов.
Семь суток работала в Степановке медсанчасть 131-го гвардейского полка. В памяти сохранился один особенно трудный день. Только успели отправить на санитарных машинах 50 человек, как в дом попал снаряд. Осколками были убиты несколько оставшихся раненых и санитар Зайцев, тяжело ранило санитара Майорова. Он подозвал санитарку Шуру Свиридову и попросил ее написать жене в Сибирь, что погиб за Ленинград…
На смену медсанчасти 131-го гвардейского полка в Степановку пришли медики 942-го полка и поставили палатки в мелколесье. Палатки протапливались только ночами, и раненых, и персонал мучил холод, а еще пуще — непрекращающиеся обстрелы. С восходом солнца старший врач полка Л. Кувардин обходил палатки и строго следил, чтобы во всех печках-времянках и полевой кухне был загашен огонь. Но острее, чем голод и усталость, медиков терзала тревога за раненых, и отважные санитарные шоферы подводили свои пробитые осколками машины чуть ли не к самой передовой, чтобы скорей вывезти людей из обстреливаемой зоны.