Лыжи в сугробах. Финские сани. Верстовой столб изо льда (или все же из мрамора?) с солнечными часами. На солнечных часах полдень.
Невысокие фонари с матовыми шарами. Прозрачный кристалл реликвария, в котором, точно в пожарном щите, укреплен ледоруб. Цепи снежных гор вокруг. Одна вершина доминирует на востоке. Нетронутый снег долины сияет на солнце. Я обхожу дом. Над крыльцом надпись: «Отель „У погибшего альпиниста“». Ключ с прозрачным шариком на цепочке вставлен в замочную скважину, но дверь не заперта. Вхожу.
Деревянный интерьер, складные деревянные стулья вокруг стола, камин, камни рустики, в камине горит огонь, на стуле с высокой спинкой висит красная куртка с карабинами застежек, на столе стоит синяя кружка с дымящимся горячим грогом.
Прохожу по короткому коридору. В замочных скважинах ключи с шариками. Поднимаюсь на второй этаж. Тишина. Никого нет. В маленьком холле открывается стеклянная дверца над циферблатом узких напольных часов без стрелок, вылетает полярная сова, двенадцать раз взмахивает крыльями, то ли ухая, то ли ахая. Убирается в часы, крышка за ней захлопывается, я вижу за крышкой циферблат совиного лица.
Выхожу на балкон. Кот неподвижно сидит на деревянном поручне. Выхожу на солярий. Два шезлонга. Клетчатые пледы. Слепящее солнце. В углу маленький телескоп.
Боковое зрение улавливает бесшумное движение. Ожидая увидеть человека, вижу: надо мной делает несколько кругов большая белая бабочка с буквами на крыльях. Она летит вниз, к площадке со скульптурами. Я спускаюсь. На ладони девочки бабочки теперь нет. Облетев вокруг отеля, букварница устремляется к самой большой вершине там, вдали, за долиной. Я слежу за ней, пока хватает сил смотреть на слепящий снег. И там, куда она улетела, начинают сходить лавины, поднимая клубы снежной пыли.
Я вхожу в нижний холл с камином. На столе возле кружки грога сложенный пополам лист бумаги, на нем написано: «Инне Лукиной». Я раскрываю листок и просыпаюсь.
Проснувшись, не зная, как скоротать время до начала спектакля, взяла я с полки новенькую нечитаную «Маску» Лема — и прочла ее. И пока я читала, что-то со мной произошло.
Я оделась в белое: он будет в черном, я в белом. Едучи в трамвае по меридианному проспекту, я чувствовала себя орудием Судьбы, приманкой Рока; мне предстояло соблазнить моего короля, свести с жизненного пути на другую дорогу.
Я приехала на Театральную площадь минут за сорок до начала спектакля, села на скамейку у консерватории. Уже сидевший там худой человек с острым лицом улыбнулся мне. «Мне так надо посмотреть „Женщину-змею“! Там актеры, знаете ли, изображают марионеток. Я режиссер. В моем новом спектакле по странному совпадению актеры тоже изображают кукольный театр, вертеп. Рифма, настоящая рифма! Удар картонного меча о бутафорскую кольчугу сопровождается звоном маленького гонга. Наш дракон звякает кольцами драконьих доспехов. Мечтаю посмотреть, какой дракон у них. Я должен это увидеть! И что же? Не смог ни билета достать, ни контрамарки». В руках он вертел ключ с опаловым полупрозрачным шариком на цепочке. Я открыла сумочку, билет мой, выпорхнув в ладонь, перепорхнул в руку сидевшего рядом со мною. Я встала и пошла в сторону канала. «Постойте! Куда же вы?! Сколько я вам должен?» Но я уходила, ускоряя шаг, он должен был мне мою несостоявшуюся будущую жизнь, слезы застили мне мир, бежала предо мною вода под Львиный мостик Екатерининского канала.
С исчезновением Студенникова из моей жизни словно исчезла отчасти сама моя жизнь. Крадучись, исподволь завела меня в свой стан оседлость; и в роли сиделки, и в роли обедневшей обывательницы чувствовала я не единожды ее железную руку тюремщицы Евклидовой клети.
Страна гор с образом погибшего альпиниста мне больше не снилась.
Во время беременности пролежала я месяц в институте Отта, где возник неотступно, почти в точности повторяясь, один и тот же сон с миражом горных вершин. Каждую ночь я подолгу лежала, не засыпая, глядя на высокие створки старинных окон и ветви заоконных деревьев. Потом явь сменялась сновидением незаметно; то же окно, но с приоткрытой фрамугой, подобно лунатичке, сомнамбуле, глядя на полную луну, ступала я на подоконник, затем на посеребренный лунным зеркальным светом, точно отлитый из сплава этого света с тьмою, металлический трап. На камнях и скамьях сидели грызущие орехи и лакомившиеся бананами обезьянки. Я кидала им конфеты, с удовольствием глядела, как сосредоточенно разворачивают они конфетные обертки. Попугаи всех цветов и размеров чистили перья на лиственницах, липах и елях. На дорожках навалены были груды раковин, в медных тазах шевелили клешнями крабы, ползали черепахи. На западе маячил за деревьями купол Исаакия, обласканный лунным светом, на востоке и на юге виднелись немыслимые силуэты снежных гор. Считая горные пики, я просыпалась. Много позже в замечательной книге Кони «Воспоминания старожила» прочла я про Биржевой сквер, находившийся некогда на месте клиники Отта, где весною с приходом кораблей иностранные моряки торговали обезьянками, черепахами, золотыми рыбками, попугаями, раковинами, морскими звездами, где встретились итальянец с попугаем и мужик с петухом. Мужик требовал за петуха сто рублей, как итальянец за попугая. «Как так? Мой может говорить!» — «А мой не говорит, но дюже думает!»