Я даю уроки (так называемой системы) в Большом театре?!! Вышло совершенно неожиданно. Мне нужны были певцы для обновленной программы концертов, над которой мы работаем. Предложил, с разрешения дирекции, молодежи Большого театра. К удивлению, на первый же урок собрались все премьеры и так увлеклись, что теперь не выпускают меня. Не думаю, чтобы увлечение продлилось долго. Большинство отпадет, и останутся 2–3 человека, с которыми, быть может, удастся сделать что-нибудь.
Играю жестоко много, очень устаю. Еще больше устают нервы от войны и ожидания призыва Игоря. Он зубрит усиленно, Кира серьезно работает и, по-моему, делает успехи в живописи. Я, жена, дети шлем Вам и всему Вашему дому поклон. Все мы помним и любим и скучаем о Вас.
Душевно преданный
К. Алексеев
491. Л. Я. Гуревич
5 — I — 916. Москва
5 января 1916
Дорогая и милая
Любовь Яковлевна!
Пока пишу два слова. Играю днем и вечером.
С Новым годом.
Спасибо за письмо. Часто думаю о Вас. Вспоминаю Мариенбад. Тоскую о начатой вместе работе.
В искусстве живется тяжело. Сезон — мертвый.
Ждем больше призывов. Не знаем, с кем и что ставить. В материальном отношении — сезон бешеный. Полные сборы, но это не радует. В студии работа идет. Сыграли «Потоп». Готовят два спектакля Чехова (водевили и миниатюры). Принимаемся за «Село Степанчиково» Достоевского. Фому — Чехов, я — дядюшку. Выходит чудесная пьеса.
Приедем ли в Петроград, не знаю. Напишите, какое настроение. Ждут ли наступления, и думаете ли Вы, что будет весенний сезон?
Целую ручку. Всем кланяюсь — маме, дочери, сестре, братьям. Душевно преданный
К. Алексеев
492*. В. Я. Брюсову
31 января 1916
Москва
Глубокоуважаемый Валерий Яковлевич!
Приветствуя Вас в Вашей новой роли — друга и советчика артистов, я льщу себя приятной надеждой, что Вы приглядитесь к той трудной душевной работе, которой мы захвачены 1.
Кроме того, спешу сообщить Вам, что я сделаю невозможное и добуду несуществующий билет на премьеру, которую к слову сказать, мы считаем лишь одной из неудачных публичных проб. И чем сложнее внутренний план роли, тем труднее выполнить его, тем неудачнее публичная репетиция.
Примите уверение в моем глубоком почтении к Вам.
К. Алексеев (Станиславский)
31 — I — 916 Мскв.
493. Л. Я. Гуревич
12 апреля 1916
Москва
Дорогая Любовь Яковлевна!
Спасибо за Ваше милое письмо. Не сразу мог ответить, так как я нахожусь в таком же ненормальном состоянии неврастеника, в котором был в Берлине.
Призывают Игоря, и у меня в мозгах не могут соединиться эти два представления — полубольного ребенка и безжалостного к врагам воина. Живу надеждой, что доктора поймут эту нелепость подобного соединения и освободят его, так как он действительно никуда не годится по здоровью. Оказывается, что у него и сердце слабо, и в легких выдыхи, и желудок никуда не годится, и расположение к аппендициту. Какой же это воин? Пока живем и ждем.
В Петроград мы не едем. И на этот раз говорим: слава богу! — хотя материальные потери от этого громадны. В Москве сборы падают, а в провинцию тоже ехать нельзя. Почему не едем? Потому что, во-первых, поездка не художественная, а чисто материальная. Это торговля, а не искусство. В этом году мы ничего не могли делать при постоянных призывах. Все пьесы спутаны, ансамбль нарушен, нервы истрепаны. При таких условиях нельзя играть. Лучше мы останемся дома и будем работать над «Селом Степанчиковым», над «Розой и Крестом» 1 и пр. Теперь Вы должны приехать сюда. Только таким способом можно будет возобновить прерванную работу по выпискам. Вторая причина, почему мы не едем, та, что идет разговор: вот, мол, Художественный театр едет наживать деньги, как и все купцы теперешние; он занимает вагоны, которые нужны для перевозки снарядов. Конечно, 20 вагонов при 1500 ежедневной отправки — ровно ничего, и нам их дают охотно, без всяких оговорок и подкупов, но толпу нельзя разубеждать, и потому уж лучше понести убыток и не бросать тени на театр.
Итак, ждем Вас сюда. В самом деле, приезжайте. Посмотрите «Потоп», «Будет радость» и сговоримся о выписках.
Еще просьба. Помните эту милую барышню, которую я встретил у Гессена (она ученица его сына) на вечере и ужине? Она прислала мне премилое письмо с просьбой ответить ей два слова на моей посткарте с портретом. Я хотел ей послать свой большой портрет и выписал его из Киева с большим трудом. Портрет пришел, а письмо я опять потерял. Выручите. Напишите ее имя, отчество, фамилию и адрес.
Напишите еще несколько слов о своем здоровье, оно нас очень беспокоит. Знаете, ведь одно из лучших средств для невроза сердца — переменить обстановку… Приезжайте же в Москву.
Да, забыл главное. Давно я убеждал кое-кого из наших (задолго до разговора с Вами) о том, чтобы издавать сборник «Круг чтения для актера» 2. Моя идея не прививалась, и я стал убеждать Вас.
В этом году Леонидов ничего не делает и отдыхает без работы, по болезни. Он, как недавно оказалось, принялся за эту-работу. Читает, собирает. Всего того, что Вы достали, он не знает, и я, конечно, ему не говорю, но теперь у Вас и у него намерения сошлись, и я спешу Вас предупредить об этом вовремя, чтобы самому не оказаться перед Вами в ложном положении. Я вернусь к этому вопросу, когда мозги придут в порядок после волнений с Игорем. Очень хочу и мечтаю о нашей совместной работе. Знаю, что без Вашей помощи изучение истории актерского искусства не удастся произвести, и потому еще раз от души желаю, чтоб Вы скорее приезжали бы в Москву.
Поклон Вашей маме, братьям, сестре и милой дочери от
душевно преданного Вам
К. Алексеева
1916-12-IV
Жена и дети мне вторят.
494*. Л. А. Сулержицкому
15 мая 1916
Москва
Милый Сулер!
Я сейчас получил письмо от Владимира Ивановича, в котором он извещает меня о двух постановлениях Совета.
Первое: признание Ваших заслуг художественно-этическо-идейных, как в театре, так и студии (словом, признание Вашей победы).
Второе: Совет просит Вас принять на лечение 500 рублей, которые я должен Вам послать, — но как? Я знаю Ваш ящик на почте, и туда я только что послал чек на 500 с чем-то рублей (моя часть по содержанию имения). По этому чеку надо получить в банке по моему текущему счету (у меня текущий счет в Евпатории). Чек послал заказным письмом. Получите ли Вы его? Напишите. Мой адрес: Ессентуки, санаторий доктора Пржисецкого (с 13 июня), до этого времени — в Москве.
Мы все играем и играем. Невыносимо, особенно во время жары. Сборы почти все полные — у нас и совершенно полные — в студии.
Студию признали и в правлении театра и хорошо относятся к ней. Студийцы нормировали свое жалованье. Чего недостает до нормы, сравнительно с тем, что они получают в театре, будет ими получаться из доходов студии.
Кончаю письмо недоконченным. Третий звонок. Пишите скорее, как пересылать деньги.
Ваш К. Алексеев
Может быть, послать с Хмарой чек?
495*. И. К. Алексееву
30/VI 916.
Ессент.
30 июня 1916
Дорогой Игорек!
Прости, что так долго не писал. Не потому что не думал и забыл, а потому что — изленился. Ничего не делаешь, и все некогда, все куда-то надо спешить, то к доктору, то в аптеку, то с анализом, то за газетами.