Но как грустно мне, что все это было сновидение!
- Чего же тебе желать больше, милая Лили, - сказал я, шутя, - ты пропутешествовала в Вифлеем и обратно в течение часа.
- Ты прав, - ответила она, - я должна довольствоваться этим, пока Христос не призовет меня туда, где лучше, где Он вечно царствует.
Двадцать второе письмо
Я так долго искал напрасно Анну, что потерял надежду увидеть ее еще. Она как бы пропала для меня навсегда. Стараясь ее разыскать, я стал более общителен и в беспокойстве постоянно бродил повсюду. Огонь жег все во мне, жажда пожирала меня, жажда увидеть ее еще раз, хотя я знал, что свидание с ней будет для меня только новым мучением. Если на земле она не в силах была бы более доставлять мне удовольствие, то что и говорить об аде, где она только напрасно выжимает свои волосы и платье, не имея возможности добыть ни единой капли воды. Но для меня, теперь, она имеет новое значение, в ее руках страшная тайна, которую она должна мне открыть. Как было на земле, так и здесь, я не в силах ее не преследовать. Тогда я видел в ней лишь цветок, который хотелось мне сорвать, - теперь я ищу ее для того, чтобы, тщательно изучая черты ее лица, убедиться в той ужасной истине, которую подозреваю. Я хотел бы слышать свое осуждение из уст ее. Почти не сомневаясь в верности своего открытия, я все же нуждаюсь в удостоверении его от нее самой.
Наконец я наткнулся на нее! Она недвижимо стояла на берегу реки и смотрела молча на темные волны, как бы с желанием кинуться в них. Право, и в аду есть что-то похожее на удовлетворение: приближаясь к ней, я на минуту забыл все свои страдания.
Я стал изучать каждую черту ее лица, и чем больше смотрел на ее облик, тем бледнее и менее поразительно казалось мне сходство ее с Мартыном. Я готов был вскрикнуть от удивления и не понимал, как мог я найти в ней когда-то вылитый портрет моего воспитанника! Я даже как бы успокоился от моего нового открытия. Но с кем же имел он сходство? Увы! Мое спокойствие было слишком коротко. Опять недоумение овладело мною, опять я стал мучиться и сомневаться! Вдруг я постиг истину: не на Мартына была похожа Анна, а на ту молодую девушку, найденную мною на улице, на которую я бросил свой последний взгляд любви, но которая предпочла мне Мартына! Да! Чем более я смотрел на Анну, тем более убеждался в том, что тайна, которую Мартын хотел сообщить мне, было известие о том, что он сын мой, а молодая девушка - дочь моя.
И вспомнил я опять, что дети ответственны иногда за грехи родителей своих. Страшно становится мне при мысли о преступлении, от которого я едва спасся! Мою родную дочь я хотел погубить!
Одно слово Анны могло разъяснить все, но ода сидела неумолима, как судьба, и для меня не находила даже ни единого взгляда. Бывало прежде, она пошла бы за мной в огонь и в воду, а теперь... если бы я даже предложил ввести ее в рай, и то она не последовала бы за мной.
Вспоминая свою жизнь, я часто думаю о том, как часто Бог был милостив и близок ко мне. С какой терпеливой, постоянной любовью Господь следил за мной, как за заблудшей овцой, но я отверг свое спасение и потому погиб навеки!
Да, эту любовь Господь питает к каждому человеку и каждого привязывает к Себе. О вы, живущие еще на земле, размыслите об этом и избирайте путь!
Я иногда чувствовал милосердие Господа, готов был ухватиться за протянутую Им мне руку, но это были лишь мгновения, я забывал все добрые порывы, намерения, раскаяние и даже Самого Бога! Как просто и трогательно евангельское сравнение с добрым пастырем, ищущим потерянную овцу! И меня тоже искал Добрый Пастырь неутомимо, часто находил, я всегда вырывался из Его объятий и предпочитал другую избранную мною дорогу.
В течение всей моей земной жизни я не перенес ни одной тяжкой болезни. Помнится, только однажды я страдал глазами и принужден был постоянно оставаться в темноте.
Для обремененной совести не может быть большего мучения, как уединение, и потому мое лечение было чрезвычайно томительно для меня. Это было легкое предвкушение того состояния, в котором я нахожусь теперь.
У меня было много друзей и товарищей, но они навещали меня редко, так что я находился почти всегда один. Один? Нет! Тогда-то посетило меня мое лучшее "я", давно забытое мною, давно, но с которым теперь боролся я сильно.
В каждом человеке живут два существа, противоположные друг другу, не могущие никак помириться. Эта двойственность и есть последствие греха. Во мне происходила борьба этих двух начал. Лучшее из двух усиливалось одержать верх во мне над противным, уничтожить злое и обратить меня к добру только, но я сам не захотел этого, отталкивал добрые побуждения, но чувствовал еще третий голос, с любовью убеждавший меня отказаться от греха, перед которым все противоречия мои были бессильны, - то был Сам Сын Божий, воплотившийся когда-то для нас. В этой тьме, где ничто не отвлекало меня. Добрый Пастырь нашел Свою потерянную овцу, и я чувствовал, как Он крепко держал меня.
Но лукавый нашел способ вырвать меня из нежных объятий. Один из моих друзей изобрел азартную игру, возможную в темноте, я встретил эту новость с восторгом, стал играть с ним и блистательно проигрался во всех отношениях. Он отвлек меня от спасительных размышлений и находил удовольствие в моей гибели. Не друг он мне был, а сам сатана.
Живо рисуется в моем воображении вечер, проведенный мною на Средиземном море. Волны поднимались и опускались, воздух был свеж и чист, веселые дельфины толпились вокруг корабля. Солнце только что скрылось, оставив за собою алый след поверхности Ионического моря. Налево был остров Цитера, направо - Кандия.
Лили сидела безмолвно и неподвижно, сложив руки на груди. Безучастно глядела она на берега Морей, между тем как ветер играл локоном ее черных волос, а я не знал, как разделить мой восторг между прелестной девушкой и чудным видом, представлявшимся взору. Я любовался Лили, и вдруг что-то в лице ее поразило меня и исполнило страхом. Она то бледнела, то краснела и тяжело дышала, как бы в борьбе.
Я сделал над собой усилие, чтобы победить свой испуг и спросил:
- Что с тобой. Лили?
- Не знаю, - ответила она с глубоким вздохом, - мне стало так вдруг жутко... но не беспокойся, мой друг, все уже прошло, мне лучше.
Действительно, она казалась опять здоровой. Я схватил ее руку и долго не в силах был нарушить безмолвие.
- О чем ты думаешь, Лили? - спросил я наконец, нежно сжимая ее руку в своих.
- Тебе хочется знать, Отто? - ответила она, вкладывая невольно другую руку в мою. - Я вспоминаю маленький рассказ, не хочешь ли его выслушать?
Жил-был бедняк, ничего не наследовавший от своих родителей, кроме честного, благочестивого сердца. Конечно, это много, но в глазах света ничего. Он устроил свою жизнь хорошо, но, потеряв трудом нажитое состояние, стало ему плохо и люди называли его "несчастный".
"Бог - мой утешитель", - отвечал он на это. Но несчастье преследовало его. Все друзья отстранились от него, изменили ему, и многие, качая головой, говорили: "Теперь ты должен сознаться, что несчастлив". - "Нет, - отвечал он тихим, дрожащим голосом, - Бог - мое утешение!"
Наконец самое великое горе постигло его: он потерял дорогую, многолюбимую жену свою и единственного ребенка. Одиночество тяготело над ним среди бессердечного мира.
Люди пожимали плечами, приговаривая:
"Теперь ты можешь долгое время опровергать то, что ты несчастлив!" - "Нет, друзья, - отвечал он, удерживая слезы, - Бог мне утешение!"
Все оставили его, решив, что его не переупрямишь и дали ему прозвище Павел-Утешение.
На смертном одре последние слова его были: "Бог мне утешение". С этим он жил, с этим и скончался...