Из этой маленькой справки возрастов уже ясно, что вопреки ходячему мнению гений по природе своей вовсе не хрупок. Будучи носителем жизни по преимуществу, как бы скоплением ее энергии, он предназначается для очень долгой жизни, что доказывается множеством примеров от Платона и Софокла до Гете и Гюго. Шопенгауэр, сам живший долго, утверждает, что великие люди не подвержены душевным болезням, а могучий мозг, как известно, в состоянии поддержать даже хилое тело. Если же, вопреки природе, великие люди иногда умирают плачевно рано, едва загоревшись в небе, как метеор, то причина этому – как в горении метеора – сопротивление холодной среды. Чтобы дополнить аналогию, следует прибавить, что, может быть, сам гений есть не что иное, как горение духа, вызванное чрезмерным сопротивлением атмосферы, в которую он попадает.
Огромное большинство писателей, как и обыкновенных смертных, умирают не естественной смертью, от несчастных случаев, болезней. Происхождение болезней до сих пор мистическое. При слишком бедственных условиях жизнь как бы ищет спасения в смерти, и оставшиеся силы ее становятся самоубийственными. Кто знает, что именно измучило Гоголя? Может быть, его собственное могучее воображение. Обыкновенные люди видят действительность как бы сквозь туман; люди одаренные видят ее во всей яркости ее пустоты. Зрелище тогдашней жизни, зрелище неисчислимых мертвых душ, сосредоточенное в мозгу писателя, как в объективе, могло обвевать его такою смертью, что он заживо зачах. С другой стороны, в лице Христа он видел человеческий образ, облагороженный до божественного совершенства, и душу писателя прямо тянуло вон из столь погрязшего в мертвечине тела. Тысячи видимых и безотчетных ран, тысячи давлений, не всегда ощутимых, могли в итоге довести этот впечатлительный дух до отвращения к жизни. Легко сказать: «периодическая меланхолия». Может быть, если бы жив был Пушкин (которого Гоголь прямо боготворил и которому приписывал все свои замыслы), если бы жили Грибоедов, Лермонтов, горячо любимый Языков, Дельвиг, Баратынский – все точно скошенные на корню какой-то темной силой, – если бы Гоголь был так счастлив, чтобы жить в семье великих сверстников, по подъему духа равных ему, то на него не напал бы тогда этот непостижимый страх смерти, сведший его в могилу, страх человека, оставшегося в пустыне. Может быть, и меланхолии никакой не было бы. Рубите один корень – хиреют и его соседи.
Творцы событий
Вывод отсюда, конечно, тот, что обществу необходимо беречь своих великих людей. Мы настолько цивилизованны, что продаем картофель или сало по тройной итальянской бухгалтерии, знаем, что такое «nostro» и «lоrо». Но есть экономия высшая, не свечных огарков, а той нежной, неуловимой первостихии, которая называется гением человека, духом расы. Эта первостихия способна накапливаться и тратиться, тратиться иногда безумно, хотя именно из нее овеществляется все, что мы имеем, до картофеля и сала включительно. Иногда говорят: гений не в количестве, а в качестве работы. Достаточно было Грибоедову написать одну пьесу, чтобы стать великим писателем. Так, однако, и количество работы, вносимой в общество великим мастером, много значит. Одна пьеса – один червонец, но умственный капитал общества, как и всякий капитал, составляется не из единицы, а из множества, из накопления, доходящего до избытка. Если бы наши деды сумели сберечь автора «Горя от ума», если бы он в течение двадцати или тридцати лет дал целый ряд блестящих классических комедий, если бы он развернул в них весь пафос негодования, всю остроту своей сатиры, – неужели вы думаете, что это не отразилось бы на тогдашних нравах, на общественном укладе того времени? Мне кажется, что один такой автор – предоставьте ему себя обнаружить – мог бы существенно повлиять на историю русского народа. Уже один он, например, мог бы ускорить на несколько десятилетий падение крепостного права. А ведь еще ранее Грибоедова, в еще более суровый век погибла, едва раскрывшись, не менее могучая сила Фонвизина…
Качество в искусстве – все, но как много значит и количество работы! Представьте себе, что рядом с Грибоедовым неутомимо трудятся титанические таланты Пушкина, Лермонтова, Гоголя, – ведь этакая дружина в самом деле могла бы сдвинуть тогдашнюю Россию с мертвой точки, сдвинуть несравненно более решительно и победоносно, чем это удалось сделать их же молодым попыткам вместе с напряжениями «людей сороковых годов». Кто знает, начнись у нас шумное просветительное движение всего двадцатью годами ранее, – может быть, не было бы и севастопольского погрома, не было бы той робости во внутренней и внешней жизни, какою отличалась вторая половина века и гнет которой чувствуется и теперь.