– Какая-то неведомая сила так и влечет меня туда к ним! – произнесла я, как-то извиняясь, и вместе с восторгом.
– Это Терпсихора, – предлагая мне руку, сказал поэтически настроенный Женя.
– Быть может, это Вакх? – не пропустил случая съязвить злючка Костя, также протягивая руку, подразумевая этим жестом, чтобы я с ним осталась. Безо всякого колебания я откликнулась на предложение Жени, и мы с ним вместе, также и в компании Виолы пошли «отрываться».
Не стану вам описывать, как я повеселилась, дабы не умалить словами наш «отрыв». Было «круто, нереально круто», по оригинальному выражению харизматической Виолы, но – до поры, до времени, пока в самый разгар веселья к нам не присоединился «свет моих очей». Это я сейчас способна иронизировать и даже кое на что улыбнуться, глядя назад, как говорится, сквозь призму времени. Тогда же мне было не до смеха и не до шуток. Костя шокировал меня своим поведением. Понятно, он напился, но это не может послужить ему оправданием, напротив, обнаруживает в нем еще один недостаток. Ему нельзя пить, ни в коем случае нельзя пить! Как говорится где-то у Достоевского: «в пьяном виде он не хорош», – я ему так впоследствии и сказала. Я ему достаточно высказала, уже на другой день, когда он был способен слушать.
Он явился на крыльцо общежития уже около полудня (проспавшись), попросил спуститься к нему. У меня не было большого желания удовлетворить его просьбе, но существовало теперь одно обстоятельство… И хотя я убеждала себя, что после вчерашней своей «феерии» Костя не может быть на меня в претензии, что разрыв между мной и им произошел сам собою еще до того, как… Все же, чувствовала я, что совесть моя была не совсем чиста и кошки скребли. В общем, объяснение мне и самой требовалось, дабы сбросить с души камень.
Первое время я старалась не смотреть Косте в глаза, что, наверное, навело его на мысль, будто я не могу преодолеть своего к нему отвращения, отчего вид его стал вдвойне жалким. Впрочем, он был не так далек от истины, большой симпатии я к нему уж точно тогда не испытывала. Конечно, он ждал от меня шквала возмущений или чего-то в этом роде, готовился оправдываться. Теперь, казалось, не знал, что ему делать. Мы молча спустились с крыльца, и пошли по уже успевшей просохнуть аллейке. Было безветренно, солнечно, от первого снега почти не оставалось следа, в воздухе пахло свежестью. Такая прогулка могла принести даже и удовольствие, при других обстоятельствах, разумеется. Костя пару раз было пытался заговорить, но путался и сбивался чуть не на первом слове. Я принудила себя ему помочь.
– Что же это ты вчера устроил? – произнесла я без лишней патетики, совершенно спокойно. Костя посмотрел на меня страдальчески и с очевидным вопросом. Я поняла, что он ничего не помнит.
– Ничего? – удостоверилась я.
– Почти ничего, – кающимся голосом произнес он. Его беспамятство почему-то вдруг меня страшно развеселило.
– Как разбил три бокала, не помнишь? – сквозь смех спросила я. Он отрицательно покачал головой.
– Два разбил, спросил: «сколько?», заплатил вдвое больше, сказал: «на будущее», слово с делом у тебя не расходится, вскоре разбил и третий.
Костя понурил голову.
– А как паренька из «Подвала» за бороденку таскал, тоже не помнишь? Ворвался на танцплощадку с правами на меня, дескать, моя девушка, всем расступиться! И давай подле скакать. Зацепил как-то несчастного, козлика этого, толи рукой по голове, толи еще как, кажется, не единожды, тот тебе замечание сделал. Ты его, не долго думая, за бороденку и на воздух, на свежий. Шуму наделал! Как тебя только обратно впустили, ума не приложу? – Я посмотрела вопросительно, Костя пожал плечами, выражая неизвестность. Я решила добить его какой-нибудь выдумкой.
– Как затем забрался на сцену, оттеснил вокалиста, затянул: «Во саду ли, в огороде…» – не помнишь?
Его глаза неестественно округлились, изобразив настоящий ужас. В этот момент я вспомнила, какой разговор предстоит впереди, и настроение мое резко переменилось.
– Этого не было, я шучу, – сказала я ему изменившимся голосом совершенно серьезно, – но в любом случае, Костя, твое вчерашнее поведение не подлежит никакой критике.