Он было начал извиняться, я его пресекла, сказав «незачем», сказав, что он волен вести себя, как ему угодно, что меня это теперь не касается. Костя вздрогнул даже от прозвучавшего «теперь», но все же пожелал, по-видимому, пропустить мимо ушей такую откровенную для себя неприятность.
– Я тебе слишком надоел вчера? – спросил он.
– Я от тебя убежала.
– Как же ты в общежитие добиралась по ночи?
Я приготовила Костю взглядом, должным призвать его к особенному вниманию. Он и без того, впрочем, имел вид подсудимого, наперед знавшего приговор, но втайне все еще мечтавшего ошибиться.
– Меня Женя проводил, – произнесла я, прибавив интонацией своим словам дополнительного значения. Несмотря на то, что мой ответ не должен был стать для него большой неожиданностью, Костя казался разбитым. Прибегнуть к утешению в сложившейся ситуации было бы жестоко и невозможно с моей стороны.
– Ты теперь с ним? – выдавил он из себя.
Мне хотелось ответить утвердительно, но с болью в груди я чувствовала, что не имею достаточных оснований для этого. Костя, со свойственной ему чуткостью, тут же заметил во мне нерешительность и угадал причину моих колебаний.
– Разве сопоставима с эдаким типом уверенность, хотя бы в чем, хотя бы в какой бы то мере! – произнес он с чувством. – Варя, заклинаю тебя, остерегись! Он… он бессовестный, пустой человек. Он болван, он всего лишь фразер! Его слова пошлы и искусственны, речи заучены, кроме того что глупы и лживы. Но разве можно его в чем уличить, он самый больший в мире плут, и уж конечно беспримерный подлец. Задай ему неудобный вопрос, он не найдя на него ответа, отнюдь не смутится, только посмотрит на тебя с пренебрежением, будто ты далек и ничего не смыслишь. Так и осмыслить нечего, все в его словах ничтожное и бестолковое. Заметь, его речь – это всегда один сплошной монолог. Его ум не способен к беседе… Эта лекция о гранже, приведшая тебя в такой восторг, знай, что когда-то он при мне уже пересказывал ее одной… слушательнице. И сейчас он опять в моем же присутствии повествует все о том и слово в слово. Какое бесстыдство! И эта сигарета в пример, для сравнения, и «вся эта прелесть» – все, все! Или он держит меня за ничто, за нуль, перед которым ни наврать ни повториться не стыдно, или…
– И справедливо! – сказала я в сердцах. – Ты просто ревнивец! Знай, чтобы не распылять тебе напрасно слов и энергии, знай, что тебе… тебе все равно не умалить его харизмы, – произнесла я тоном безапелляционным, казалось, безусловное и неоспоримое. Но Костю было не угомонить.
– Его харизма на отсутствии совести построена и на нравственной ограниченности.
– Он образован, он знает английский.
– Поверь мне, он знает ровно восемь слов на английском, самых пошлых и отвратительных.
Мое терпение вышло.
– В конце концов, пусть все, что ты о Жене говоришь, будет тысячу раз справедливо, но он не сочинил такой уродливости и не стал ее рекламировать.
Это были жестокие, но честные слова, тетушка, тем не менее, я глубоко раскаялась, только лишь произнесла их. (Я прочла его роман незадолго до нашего похода в «Орешек»; это была моя первая рецензия на его работу.) Костя опустился на бордюр, точно обессилив.
–Это правда, это правда… – повторил он. Мне хотелось как-то его успокоить, но я не находила слов. Молчание продолжалось не более минуты. Он вдруг вскочил на ноги, как будто собравшись с духом, и пустился от меня прочь чуть не бегом. Я думала, больше его никогда не увижу…
Забегая наперед скажу, что я ошиблась, душенька, к великому моему сожалению – нет, и по сей день, мне покоя от этого кровопийцы!
С тем я прекращаю свой репортаж, моя милая, по причине занятости. Можете меня поздравить, я вчера прошла собеседование. Уже завтра выхожу на свою первую в жизни работу; сами понимаете, теперь пока войду в курс дела… Учебу, не волнуйтесь, постараюсь совмещать. Но обо всем потом, потом! А пока желаю вам терпения и не иметь обо мне забот!
Ва́рвара.
P.S. Я вам говорила, что меняюсь! А вы думали, выдумываю?
14 декабря
Воскресенье
Здравствуйте, любезный Николай Антонович! Благодарю вас за напутствие и за труд, что вы взяли на себя, приписав лично несколько назидательных слов в последнем тетушкином письме ко мне. Участие ваше в моей судьбе мной глубоко ценимо. Моя «ветреность», мои «безрассудство и легкомыслие», моя «разболтанность» (очень интересное слово) – все вместе, будьте уверенны, вмиг испарилось, как следствие и по причине вашего неудовольствия. Теперь вы, конечно, и со всем спокойствием, позволите нам с Елизаветой Андреевной поболтать тет-а-тет о делах сугубо женских, разумеется, пустых, что бывает для ушей мужчин, сколько мне известно, весьма обременительным.