— Неужели я заснул? — с удивлением спросил ты.
Потом мы говорили. Ты рассказал мне, что дело очень серьезное. Начали арестовывать людей, с которыми ты сотрудничал, когда был на конспиративном положении.
— Таким, как я, выносят смертный приговор, — тихо проговорил ты.
— Знаю, — коротко отозвалась я.
— Я вынужден бежать за границу, Кристина. Через две недели меня перебросят…
Твои слова отозвались во мне гулким эхом. Все чувства во мне атрофировались. Откуда-то издалека раздался твой голос:
— Как я могу тебя с ними оставить?
— Ты должен спасаться, — ответила я.
Мы смотрели друг на друга. То неприятное выражение уже стерлось, и я не помнила его. Было только твое лицо, был только ты.
Письмо третье
(продолжение)
Я должна была прервать письмо, потому что проснулся Михал.
Он очень переживал из-за смерти мамы. Плакал, боялся к ней войти. Я сидела с ним, пока он не заснул на нашем топчане, но он проснулся и подбежал ко мне. Я прижала его к себе, и мы рыдали вдвоем.
— Я был недобрым с ней.
— Неправда, Михалек, — сказала я. — Нам всем было тяжело, но мы ее любили.
Он посмотрел на меня:
— Мы правда любили мою мамочку?
Я молча кивнула.
— Хочешь к ней пойти?
— Я утром к ней пойду, — уже успокоившись, ответил он.
Я проводила его до постели и подержала за руку, пока мальчик не заснул снова.
— Кристина, — уже засыпая, позвал он, — но ты не умрешь, обещаешь?
— Постараюсь, — ответила я.
Михалу было двенадцать лет, но он оставался ребенком.
Я вернулась из Кларысева разбитой. Окружение, в котором я оставила тебя, было удручающим, и, кажется, в будущем нас не ожидало ничего хорошего. Мы должны были расстаться на неизвестный срок. Две недели, повторял во мне глухой голос, две недели… Я готовилась сделать все дела, о которых ты меня просил. Должна была оповестить профессора о том, что с тобой, однако не спешила. Нужно было дождаться известия, что ты уже в безопасности. Я еще раз поехала в Констанчин, точнее, на ту виллу между Констанчином и Кларысевом, чтобы с тобой встретиться. Та же скрипящая постель и наше отчаянное желание быть как можно ближе. Я чувствовала, что ты вновь пытаешься найти во мне спасение перед целым миром и перед собой. Горько было сознавать, что моя любовь так мало для тебя значит. Она не может тебе дать того, что ты ищешь.
Когда я уходила, мы оба плакали. Ты стыдился своих слез. Но это не свидетельствовало о твоей слабости.
— Не имеет значения, дорогая, насколько мы расстаемся, — сказал ты. — На год, на десять лет. Мы всегда будем вместе… Каждой своей мыслью я буду с тобой… с вами, — поправился ты. — Мне так хотелось вернуться к вам тогда, с восстания, и видишь — удалось. Теперь тоже должно получиться.
— Удастся, — повторила я охрипшим от слез голосом.
Купе в поезде было слабо освещено, и если бы кто и вошел, то не заметил бы моего заплаканного лица. Но я доехала до Варшавы одна.
Прошло время. Каждый день я включала радио, когда передавали известия, прислушивалась к шагам на лестнице. И ждала. За неделю до Рождества старший сын портного вошел за мной в кухню и, оглядевшись по сторонам, заговорщически произнес:
— Пани докторша, завтра в семь часов вечера вы идете на Центральный вокзал и ждете у первой кассы.
Я пришла точно в семь. К несчастью, в этот момент у кассы никого не было, и моя фигура бросалась окружающим в глаза. Я стала прогуливаться. Прошел час, другой. Никто ко мне не подходил. Решила возвращаться домой. И тогда в дверях на меня натолкнулся какой-то тип. Пахнуло потной одеждой, и я почувствовала, как он всунул мне что-то в руку. Записку прочитала в трамвае. В ней был только варшавский адрес. Я сразу же поехала туда. Меня встретила незнакомая женщина, немолодая, с усталыми глазами. Она сказала, что переброска не удалась. Часть группы арестована, тебе удалось скрыться. Пока нельзя поддерживать контакт. Я с пониманием кивала и попросила передать тебе, что у нас все в порядке, что Марыся чувствует себя лучше. Так и было на самом деле.
Я рассказывала Марысе обо всем происходящем. О том, что ты уедешь за границу. Что уже уехал. Она так же кивала головой, как я теперь. Марыся пробовала мне помогать. Вернувшись как-то домой, я застала ее за чисткой картошки, в другой раз с тряпкой в руках — она ходила по комнате и вытирала мебель. Она ела сама, правда, ее порции были почти кукольные, но ела все. Больше не нужно было готовить ей бульоны, от одного вида которых меня тошнило. Понемногу менялось и отношение Михала к матери, он стал сближаться с ней. Однажды увидела их сидящими за столом и играющими в китайца. Марыся выглядела очень взволнованной, и я опасалась, что это кончится для нее многодневным постом. Но во время ужина она что-то все-таки клевала из своей тарелки. Когда я застала их за этой игрой, у меня появилось странное ощущение, что я смотрю на Марысю и Михала как на своих детей… Нечто похожее я испытывала по отношению к отцу тогда, в гетто. Меня охватило сильное волнение, тоска перехватила горло. Я словно услышала его тихий голос: «Элечка».