— Я пришла по делу близкого мне человека…
— Его фамилия?
— Я не знаю…
— Чего вы не знаете? — Голос звучал строго.
— Не знаю, хорошо ли я сделала, придя сюда.
— Вы можете уйти, — ответил он.
Я засомневалась, уже готовая так поступить, но он, как бы предвидя это, сказал:
— Не ведите себя как ребенок.
Полковник протянул в мою сторону пачку сигарет, вонючих, самых дешевых, но я все равно взяла одну. Они были очень крепкие, и у меня сразу закружилась голова. Он тоже закурил, а потом вынул из шкафа какую-то папку.
— Речь о вашем муже, мы так его будем называть, Анджее Кожецком. Он в стране? Скрывается?
Это был вопрос ко мне, однако я молчала.
— У нас к нему небольшие претензии, но они не такого рода, чтобы мы не могли о них забыть. Мы оставим его в покое. Пусть возвращается в клинику.
Я проглотила слюну, в горле все пересохло. Мне казалось, он это знает.
— Какие могут быть гарантии, что его не арестуют?
Он первый раз усмехнулся:
— Я мог бы сказать: вот вам мое слово. Но если этого покажется мало, у вас есть еще слово Товарища. Ему вы тоже не доверяете?
— Не об этом речь, — ответила я быстро. — Это… такая ответственность — решать чью-то судьбу…
— Понимаю вас, — неторопливо произнес полковник.
Я подумала, что он играет со мной, и во мне родилась неприязнь к этому человеку. Он был такой самоуверенный, а я долго не могла овладеть собой, голова моя тряслась, как у Марыси.
Я вспоминала этот визит еще очень долго. Запомнила эту комнату и этого человека, как будто сфотографировала. Холодные, слегка насмешливые глаза. Себя я тоже помнила хорошо — дрожь во всем теле, трясущиеся руки. И испытывала презрение к нам обоим и к ситуации, в которой мы оказались. Я чувствовала себя оскорбленной, но это было потом, когда ты уже вернулся. Нам нужно было принять столько трудных решений, что разговор с полковником ушел в небытие. Мне необходимо было убедить тебя, что ты можешь вернуться. Но сказать правду не могла: ты бы ее не принял. Оставалось только лгать. И я врала как по нотам: все это, дескать, сделал твой профессор, но он не должен догадаться, что ты в курсе. Сначала ты засомневался:
— Профессор разговаривал с госбезопасностью?
— Но ты ведь его коллега. Он тебя ценит, ты нужен клинике.
— И они сразу его послушались?
— Но ведь он еврей.
Это тебя убедило. Ты вернулся и снова начал работать в клинике. Кровать Марыси переставили назад в комнату к Михалу. Проблема с твоим пьянством исчезла в первые же дни. Труднее оказалось с Марысей, неожиданно она опять почувствовала себя ненужной. Михал был недоволен, что она занимает его комнату. Тебя полностью захватила клиника. Даже я отошла на задний план, что уж говорить о Марысе. Я была для тебя женщиной, а она существовала как угрызение совести, на которое сейчас у тебя просто не хватало времени. Я пыталась как-то объяснить тебе, но ты даже не понимал, чего я хочу.
— Марыся? — спрашивал ты рассеянно. — Она очень хорошо выглядит, намного лучше, чем тогда…
А когда ее болезнь снова превратилась в проблему, было уже поздно. Она вернулась в свой мир, и никакие силы не могли ее оттуда вытащить.
Опять появились бульоны, которые она не могла проглотить. Больница, капельница, дом, потом снова больница. Просыпаясь ночью, я думала, как же выйти из этой ситуации. Никто, кроме меня, не осознавал, насколько она серьезна. Я чувствовала, что Марыся не хочет поправляться, поскольку у нее нет для этого стимула. Просила Михала, чтобы он относился к маме с большим пониманием, но у него были свои заботы. Будучи самым младшим в классе, он должен был постоянно самоутверждаться. И когда я говорила с ним о Марысе, Михал рассеянно смотрел на меня. Создавалось впечатление, что наш дом разваливается на кусочки и каждый идет в свою сторону… Мы с тобой спали на одном топчане, но были далеки друг от друга. Однако не присутствие Марыси за стеной нас отдаляло. Это было нечто другое. Я даже стала подозревать, что у тебя кто-то есть. Однажды какая-то женщина попросила тебя к телефону, а когда я спросила, кто это, повесила трубку. Мне было тяжело при мысли, что ты от меня что-то скрываешь.
Мы лежали бок о бок в темноте.
— Хочешь, чтобы я ушла?
— Нет.
И все. Ты повернулся ко мне спиной и заснул. А я не могла заснуть. Я желала близости с тобой. Мы так долго жили врозь, а теперь просто существовали рядом, словно разделенные стеклом. Я видела тебя, чувствовала твое тело, но не могла до него дотронуться. Может, это была кара за обман, которой я должна искупить твое возвращение? Но это же мой обман, а я лгала с самого начала…