В те горькие ночи, когда ты спал рядом, повернувшись спиной, меня преследовал образ мужчины, поднявшегося из-за стола в той комнате. Его лицо, глаза. Глаза, которые видели мой страх, разглядывали его как под микроскопом. Этого я не могла ему простить. И еще во мне появилось нечто, похожее на презрение к собственному телу. Может, потому, что оно перестало быть предметом твоего желания. Я научилась существовать вне его, не могла оценивать себя по достоинству, полагалась на твое мнение — и неожиданно потеряла уверенность в себе. И не оттого, что Марыся спала за стеной. Нас разделяло то, что было у тебя внутри. Я знала: нельзя задавать никаких вопросов, следует ограничиться твоим «нет». А разве у меня был какой-то другой выход? Уйти я не могла: без тебя и Михала я бы перестала существовать. Ничто не предвещало, что эта зависимость покинет меня. К этой ситуации очень подходила сказка, которую однажды рассказал мне отец. Как три тростинки поддерживали друг друга, но когда одну из них сбил ветер, две другие оказались слишком слабы, чтобы самостоятельно выжить. В моем случае было наоборот. Моя тростинка могла жить, только если рядом были две другие. Как-то ночью у меня даже появилась мысль, что если бы я решила уйти, то Михал ушел бы со мной. Эта мысль была близка той, которая возникла у меня в деревянном доме, — я не была уверена, что ты останешься в живых после восстания, и тоже подумала о Михале. Но в тот момент я не так стыдилась своих мыслей, как сейчас… Мне следовало научиться терпеливо ждать. Жизнь поползла медленно, стала серой, как тогда, когда мы не могли быть вместе…
Состояние Марыси ухудшилось, и она перестала вставать с постели. Возникла проблема ухода. На время, когда нас не было дома, мы наняли медсестру, но Марыся плохо переносила присутствие чужого человека. Ты хотел взять ее к себе в отделение, положить в отдельную палату. Ее несчастное выражение лица было тебе ответом. Тогда я решилась поговорить с Товарищем.
— У меня просьба, — начала я. — Я хотела бы вернуться на должность переводчика, так как у меня дома трудная ситуация… — Я замолчала, не знала, как говорить о Марысе — то ли «вторая пани докторша», то ли жена моего мужа. — В нашей семье лежачий больной…
Его прищуренные глаза смотрели на меня с участием.
— Ну хорошо, я пойду вам навстречу.
Кончились вскакивания с постели в пять утра и страхи, что я могу опоздать. Шеф этого очень не любил. Он сам был невероятно пунктуален, но в его распоряжении были машина и водитель. Однако должна признать, что он всегда входил в положение людей и был вежлив. Иногда мне случалось сморозить какую-нибудь глупость. Он обращал на это мое внимание, но спокойным тоном. Временами мы обменивались парой слов на личные темы. Обычно шеф рассказывал мне о том, как порыбачил или поохотился. Я не знала, есть ли у него семья. Он производил впечатление человека одинокого. Ко мне он относился с пониманием, даже по-отечески. Когда шеф был в хорошем настроении, я слышала в трубке: «Соедините меня», а чаще он говорил: «Кристина, дай-ка мне того-то». Как переводчица я ему требовалась редко. Иногда присылал за мной ночью машину, когда хотел, чтобы я срочно перевела ему радиоперехват.
— Слово в слово, учти, — говорил он.
Тебе не нравились мои ночные выезды. Когда звонил телефон, я старалась сама подойти, но иногда ты меня опережал.
— Да, пани Хелинскую можно, — ледяным голосом отвечал ты, подавая мне трубку.
Если бы ты только знал, как обязан этому человеку!
Теперь я могла заняться Марысей. Я мыла ее, причесывала. У нее были редкие волосы, через которые просвечивала кожа. Я кормила ее только бульонами. Каждая проглоченная ложка была нашей общей победой.
— Ну последняя, правда, последняя, — говорила я сладким, фальшивым голосом.
Так же, как и я, Марыся существовала в отрыве от своего тела. Кости, обтянутые кожей, — наследство ужасного прошлого, из которого она не смогла выкарабкаться.
— Они всегда там…
— Кто? — спросила я, но ответа не получила.
Кого она видела там: своих палачей, сокамерников? Мы обе безнадежно застряли в своем прошлом. Только Марыся оставила в нем свою женственность, и это не давало ей жить дальше, а у меня оно отбирало мое тело, которое было бесстыдно красиво. Не в силах освободиться, я старалась, по крайней мере, закрывать его от нее. Ведь Марыся могла думать, что это груди, до которых ты дотрагиваешься, а это живот, ноги… Я входила в лучшую для женщин пору расцвета, а она, будучи немного старше меня, неотвратимо двигалась к смерти…