Как-то после Нового года (наступил тысяча девятьсот пятьдесят пятый) зазвонил телефон. Я сняла трубку.
— Это говорит профессор Косович, — услышала я охрипший даже не голос, а шепот. — Я бы хотел поговорить с пани Эльжбетой Кожецкой…
— Это я, — ответила, уже убедившись, что он с самого начала точно знал, кто я. И не помнил моего нового имени.
— Как вы себя чувствуете? — спросил он.
— Хорошо. А как вы, пан профессор?
— Я уже очень старый…
Мы помолчали минуту.
— Вы довольны своей жизнью?
— Да, — откровенно призналась я. Ведь я любила жизнь, несмотря ни на что.
Он вновь помолчал. Я чувствовала, ему хочется спросить меня об отце, он все время хотел меня о нем спросить. Но именно с профессором я не могла говорить об отце. Это было бы ужасно. И для меня. И для него. Молчание на том конце провода отдавалось в ушах как мольба о помощи. И все равно я не могла говорить.
— Ну до свидания, — услышала я наконец.
Прошла неделя. Ты вернулся с работы домой, и, увидев тебя в дверях, я почувствовала: что-то произошло.
— Умер профессор, — произнес ты.
Однако он успел порекомендовать тебя на свое место. Это был трудный момент, так как тебе поставили условие — вступить в партию. Как всегда, ты искал у меня помощи.
— Вообще-то это формальность, — сказал ты. — Но не знаю, смогу ли я это выдержать.
— Многое можно выдержать, — ответила я.
— Ты представляешь меня на партийном собрании? Это же какой-то гротеск! Я, представляешь, я! Там, с ними!
— Они такие же люди, как и ты. Твои коллеги. Большинство из них вступили в партию из тех же соображений. Чтобы лучше жить, ради карьеры.
— Плевать мне на карьеру, — выкрикнул ты, — но я хочу заведовать отделением.
— Так почему же ты сомневаешься?
— Я всегда был в согласии с самим собой.
— Так будет и дальше, Анджей.
Ты посмотрел на меня, не шучу ли я. Но я не шутила. Твое двузначное решение было необходимо мне так же, как твой антисемитизм. Мы оба имели дефекты, наш внутренний мир не был кристально чист. Я привносила в нашу жизнь вранье во имя своей любви. Тебе необходимо было сделать сейчас то же самое.
Ты вступил в партию. Какое-то время выглядел так, словно напился уксуса. А мы с Михалом, поглядывая друг на друга, не относились серьезно к твоему состоянию души. Когда ты уходил на партийное собрание, я говорила:
— Считай, что это визит к зубному врачу.
Вскоре ты ко всему привык, тебя захлестнули проблемы твоего отделения. Временами, правда, раздражался:
— Звонит какой-то тип и обращается ко мне «товарищ».
— Ты для него действительно товарищ, он ведь не знает, что ты дурака валяешь.
— Не смейся, — говорил ты. Однако мои насмешки действовали на тебя благоприятно: гнев проходил.
Вторым важным событием или, точнее, третьим (экзамены Михала плюс институт, потом ты в роли ординатора) был отъезд семьи Крупов и возвращение нам квартиры. Сначала уехал старший сын Хейник, женился на владелице виллы в Милянувке под Варшавой. Невеста была уродиной, но обладала другими достоинствами.
— Она порядочная, как не знаю кто, — объяснял мне ее будущий муж. — И такая чувственная, что просто диву даешься!
— И хорошее приданое за ней, пан Хейник, — в тон ему добавила я, наступив на больное место.
— Деньги мне не важны, — парировал жених. — Что я, старозаветный? Для меня главное — человек.
«Для меня тоже, пан Хейник», — подумала я.
Вилла оказалась такой огромной, что там могли разместиться не только молодые, но и родители, а также все родственники пана Хейника. Плюс швейная мастерская. Речь главным образом шла о ней. Тесть пана Хейника взялся организовать заказы для военных. Это было выгодно. Можно было заработать без риска, что тебя задушат налогами. Семья Крупов пригласила нас на прощальный вечер. Михал отказался, а нам было неудобно. После пары рюмок стало весело. Вспоминали пережитое.
— Смотрю, стоят в таких плащах, — рассказывал Хейник. — Я за дверь, предупредить пана доктора…
— Вы мне спасли жизнь, пан Хейник, — сказал ты. — Тогда каждый день людей расстреливали, действовали военные суды.
— Теперь, кажется, некоторых выпускают, — заметил пан Хейник.
— Выпускают, но не очень, — вмешался в беседу молчаливый пан Круп. Чувствовалось, что его это волнует. — Я человек простой, не очень-то во всем разбираюсь. Как же так, никто не вспоминает невинно сидевших. Сейчас некоторые легко перекрашиваются; по мне, так это все равно что тем несчастным в глаза плюнуть.