– Как она выглядит? – участливо повторяет она. – Ничего, мы найдем ее. Она наверняка где-то близко.
Я благодарно улыбаюсь ей сквозь слезы. Ее пышные золотисто-каштановые волосы, такие же, как у мамы и Беллс, укрощены множеством заколок. В такой пасмурный день она в темных очках, и это кажется странным.
– Если вы видели девушку, которая не сливалась с толпой, – я шмыгаю носом, – это была она.
Она советует мне немного посидеть и прийти в себя. Я смотрю на детскую площадку, где несколько молодых мам раскачивают детей на качелях, а мальчишки гоняют мяч. Под деревом два мальчугана оттачивают свои навыки в боксе. Один из них надел на руку специальную рукавицу, а другой лупит по ней кулачками. Я рассказываю американке про нашу ссору, про Беллс. Я невольно удивляюсь, как легко рассказывать этой незнакомой женщине про нашу семью.
– Простите, что я плачу, – оправдываюсь я.
– Бросьте вы это! Извиняться за свои слезы – это так по-британски. Вы прошли через травмирующий опыт, поэтому имеете право на эмоции. Кто это там свистит?
Я оборачиваюсь и вижу Марка. Он тяжело шагает, поддерживая под руку Беллс.
– Слава богу! – Я вскакиваю со скамейки с огромным облегчением.
– Вам не бога надо благодарить, – замечает американка; ее темные очки теперь сползли на кончик носа. – Вам надо благодарить этого приятного молодого человека.
Я бросаюсь к ним навстречу и понимаю, что там что-то серьезное.
– Ей срочно нужен ингалятор, – кричит Марк.
Я ищу его в сумке, но тут же вспоминаю, где он.
Беллс хватает ртом воздух.
– Ингалятор! – снова кричит Марк и поднимает ее на руки.
– Остался в магазине. О’кей, ей нужно сесть. – Я стараюсь сохранить самообладание. Почти бегом он спешит к скамейке. Американка встает, уступая место. Марк осторожно сажает Беллс и отходит. При каждом вдохе она широко открывает рот, и я прямо-таки чувствую стеснение в ее груди.
– Беллс, положи руки на колени. Так. Не позволяйте ей ложиться, Марк! Она должна сидеть, должна по возможности расслабиться. Я сейчас!
Он остается с ней, а я мчусь через парк. Дрожащими руками открываю дверь, хватаю валяющийся на полу ингалятор и бегу обратно.
Беллс немедленно берет ингалятор. Я глажу ее по спине. Все, что нам остается, – смотреть и ждать.
– Как у нее дела? – волнуется американка.
– Если ингалятор не поможет, придется вызвать «Скорую». – Я хочу проснуться! Хоть бы это оказался всего лишь кошмарный сон! Я тяжело вздыхаю. Поможет ли ингалятор?
– Все нормально, – наконец произносит Беллс.
Я продолжаю гладить ее по спине и через какое-то время чувствую, как ее дыхание выровнялось.
– У тебя в самом деле все нормально? – спрашиваю я. – Ох, Беллс, ты больше никогда… Знаешь, никогда не пугай меня так.
Марк тихо просит, чтобы я не кричала. Она цела и невредима, и это главное, говорит он.
– Она могла умереть!
Я вглядываюсь в лицо Беллс. Сестра сидит съежившаяся и усталая, из ее глаз текут слезы.
– Ох, Беллс! – Я прижимаю ее к себе. – Прости. Прости, что я кричала на тебя. Я больше не буду никогда так делать.
Ее руки обхватывают меня за талию и крепко сжимают. Когда-то меня так обнимала мама, когда я была моложе. Так крепко, что трудно дышать.
– Марк прав. Ты жива-здорова, и это главное.
Я накрываю ее одеялом.
– Я устала, – говорит Беллс и поворачивается на бок.
– Отдохни. Я приготовлю твой любимый ужин. Что бы ты хотела? Не забудь, это я готовлю, – добавляю я с улыбкой.
– Почему ты ненавидишь меня? – вдруг спрашивает она.
– Что? – Может, сделать вид, что я не расслышала этих слов? Я задергиваю шторы.
– Ты ненавидишь меня.
– Ох, Беллс, это неправда. С чего ты взяла? – Я выключаю свет и закрываю за собой дверь. В коридоре прислоняюсь к стене и пытаюсь перевести дух. Меня взвинтил ее вопрос. Беллс не дурочка, она услышала неискренность в моем голосе. Нельзя разговаривать с ней, как с десятилетней. Гладить ее по голове и надеяться, что она не задаст мне какой-нибудь неловкий вопрос.
– Темно! – раздается крик Беллс.
Я бросаюсь назад и включаю свет. Встаю на колени возле кровати.
– Извини, Беллс, я забыла. Как глупо с моей стороны.
– Все нормально, Кэти. Ты не пишешь мне, – произносит она. – Мама пишет мне. Папа пишет мне. Ты нет.