Когда его ладонь легла на щёку Хэ Су, она моргнула во сне и открыла глаза, встретив его взгляд с такой искренней и чистой улыбкой, что Ван Со больше не сумел ни сдерживаться, ни сопротивляться доводам разума. Чувствуя, как его вновь накрывает густая волна нежности и желания, он притянул Хэ Су к себе в поцелуе, а его руки скользнули под одеяло в поиске завязок на её рубашке, обжигаясь прикосновениями к горячей обнажившейся коже.
«И кто только их придумал, эти завязки!» – успело мелькнуть у Ван Со в голове – и его рассудок отключился, уступая место инстинктам и нарастающему неконтролируемому влечению…
Он и не знал, до чего это приятно, когда рядом есть кто-то, кто заботится о тебе, с кем самые простые действия – будь то одевание, умывание, завтрак или перевязка – становятся особенными, наполненными тайным смыслом и тончайшим удовольствием.
Ван Со тосковал по этому ощущению в Сокёне, искал его в болезненном бреду, смутно мечтал о нём с самого детства, не представляя, что это, но желая этого всем своим недолюбленным существом. А сейчас забота Хэ Су наполняла его таким умиротворением, что хотелось не думать ни о чём другом и просто наслаждаться. Столько, сколько отпущено Небесами.
И, забыв обо всех тревогах, о дворце, о троне, Ван Со наконец-то позволил себе погрузиться в бесхитростное и такое настоящее счастье.
Это долгожданное счастье нежилось в чайнике с чаем из свежих листьев и в горке его любимого медового печенья на фарфоровой тарелке, что протягивала ему Хэ Су за завтраком.
Это чистое счастье искрилось солнечными зайчиками в тёплой воде для умывания, которую он брызгал на Хэ Су, глядя со смехом, как она уворачивается, пытаясь закрыться приготовленным для него полотенцем.
Это трепетное счастье щекотало его кожу, когда Хэ Су перевязывала ему притихшую рану, смущённо разматывая сбившуюся за ночь повязку – понятно, отчего сбившуюся. Ван Со любовался стыдливым румянцем Су и вновь тянулся к ней, отнимая у неё чистые полоски ткани и отбрасывая их в сторону, прерывал её слабый протест поцелуем и возвращал на нагретый полуденным солнцем футон. И дрожал всем телом, вновь ощущая её шёлковую кожу и задыхаясь от наслаждения, а в висках его стучало ликующее: «Моя… Теперь моя… Только моя…», и мысли путались, как пальцы в волосах. А тому, кто придумал эти проклятые завязки на ханбоке, Небеса пусть сами определят наказание.
Это щемящее счастье было рядом, в самом Ван Со. Оно не оставляло его весь этот длинный и такой короткий день. Оно заставляло его застенчиво улыбаться, когда он не смог за обедом держать палочки ноющей правой рукой (надо было беречь, но кто же об этом думал ночью!), а левой у него никогда толком не выходило. И Ван Со лишь покорно открывал рот, когда Хэ Су кормила его, а внутри при этом порхали маленькие синие бабочки, и было тепло-тепло и так хорошо, что смущение куда-то исчезало, и за ужином он уже специально отодвигал палочки в сторону, выжидательно глядя на Хэ Су, которая только тихо посмеивалась, разгадав его детскую уловку.
Это невыразимое счастье укрывало их обнажённые тела вуалью закатных лучей, бесстыдно заглядывающих в спальню. Но Ван Со и Хэ Су было всё равно. Уже не стесняясь ни слов, ни прикосновений, ни собственных чувств, они не прятались под покровом одежды и одеяла ни от завистливо краснеющего солнца, ни друг от друга. Потому что всё, что они испытывали, что происходило между ними, было настолько чисто, трепетно и прекрасно, что не было и мысли скрываться. Наоборот, они наконец-то могли позволить себе быть самими собой, узнавать друг друга, говорить то, что хочется, и касаться так, как просили руки, губы и души, которые наконец-то обрели своё истинное пристанище – в любимом человеке.
Это хрупкое счастье стрекотало полуночными цикадами, когда Ван Со и Хэ Су сидели обнявшись на веранде и любовались ночным небом, щедро усыпанным звёздами. И в тот момент счастье казалось им таким бесконечным, как этот раскинувшийся над ними бездонный купол. А звёзды улыбались и подмигивали им, рассказывая свои истории, понять которые мог только тёплый южный ветер.
И было всё это огромное счастье таким невыносимо человеческим, земным, что иного и не хотелось больше.
Ничего и никого не хотелось, кроме друг друга.
***
Чхве Чжи Мон чувствовал себя последним мерзавцем.
Он стоял в зарослях самшита и смотрел в окна единственного освещённого ханока в поместье Бэк А, где в этот поздний час Хэ Су врачевала раны Ван Со.