– И что мне делать? – прошептал Ван Со, раздавленный истиной, звучавшей в каждой фразе астронома.
Выбор – это всего лишь иллюзия…
– Следуйте своей судьбе, Ваше Величество. Идите так, словно ступаете по тонкому льду. Только идите, не останавливаясь и не сомневаясь в себе, – астроном вновь вздохнул и продолжил: – И будьте готовы платить за каждый свой шаг. Иначе – никак. И не забывайте одно: чтобы выжить, достичь вершины и засиять, приходится делать такие вещи, которые невозможно себе простить. Приходится терять самое дорогое. Такова цена.
– А если бы… – в смятении проговорил император, но его сурово перебил астроном:
– Нет никаких «если бы»! Просто нет. Как и выбора. Ни у вас, ни у кого-либо ещё. Смиритесь с этим, Ваше Величество. Есть только воля Небес. И Судьба, обмануть которую не дано никому. Жизнь нельзя изменить по своему желанию. Только если умереть – и снова возродиться.
– Я не верю тебе, – просипел отчаянно сопротивлявшийся Ван Со. – Не верю, слышишь?
– Это ваше право, – печально пожал плечами Чжи Мон. – Однако это ничего не изменит. И не избавит вас от потерь.
***
Вот только терять ему больше было некого.
Осталось потерять себя самого.
Поэтому, когда евнух известил Ван Со о том, что в спальне его ожидает императрица, он лишь на мгновение закрыл глаза, выдохнул – и вошёл в покои жены.
Ён Хва сидела на кровати с самодовольной улыбкой, и не было сомнений в том, какое решение она приняла.
Подойдя к спущенному полупрозрачному пологу, Ван Со разлепил спёкшиеся губы:
– Ты уверена?
– Уверена, – победно пропела змея, леденящей петлёй обвиваясь вокруг его горла.
Вот и всё.
Хэ Су была права.
Нечего терять. Нечего беречь. Нечего спасать.
Игнорируя надрывающийся в душе светлый голос, который, рыдая, умолял его одуматься, Ван Со заставил себя не слышать, как в висках болью пульсирует имя Хэ Су, и кивнул в ответ императрице.
Шагнув к кровати, он откинул шёлковый полог, попав в пятно света, – и Ён Хва, не сдержавшись, ахнула.
Ван Со пришёл к ней с открытым чистым лицом – без грима, скрывающего шрам. И сделал это намеренно.
Он слишком хорошо помнил её вскрик, когда снял маску на дне рождения Ына. В его сознании помимо прочих пощёчин в тот день застряло занозой и то, как Ён Хва, мигом растеряв свое хвалёное достоинство и умение держаться на людях, закрыла рот рукой и отвернулась, лишь бы не видеть это уродство, не осязать его даже взглядом. Позже, когда Ван Со научился скрывать шрам благодаря Хэ Су, принцесса, видимо, привыкла и уже без содрогания смотрела ему в лицо.
Хотя без содрогания – мало сказано. Он вспомнил, с какой алчностью, нет, хуже – с откровенным вожделением взирала на него императрица в день свадьбы и их несостоявшуюся брачную ночь. И всякий раз, стоило только Ван Со испачкаться об этот взгляд, как его передёргивало от отвращения. Ён Хва даже не пыталась скрыть свой голод. Вопрос был только в том, что это – голод женщины, жаждущей мужчину, или принцессы, желающей стать императрицей.
Её мечта сбылась: она села на трон. А взгляд не изменился.
Что ж, значит это простая похоть. Тогда пусть попробует утолить её с таким мужчиной, от которого раньше с ужасом отворачивалась.
Ван Со в одно мгновение преодолел оставшееся крохотное расстояние между ними и навис над императрицей так, что отступать и сбегать ей было некуда: она оказалась зажатой между ним и кроватью. Со злорадной усмешкой он приблизил к ней своё обезображенное лицо, зная, что от нервного напряжения и выпитого вина набухший шрам алел и выделялся ещё сильнее, подчёркнуто уродуя его.
Ён Хва рвалась за него замуж? Говорила, что любит? Неприкрыто вожделела его? В таком случае пусть принимает его таким, какой он есть, со всеми его шрамами на сердце и на теле.
Впрочем, в сердце он никогда её не пустит. А тело… она желала сама. Вот пусть теперь наслаждается.
– Раздевайся! – сухо потребовал Ван Со.
– Что? – потрясённо прошептала Ён Хва, видимо, ожидая несколько иного развития событий.
– Я сказал – раздевайся, – повторил император, не двигаясь с места и глядя сквозь неё.
Он не показывал вида, но его тошнило от всей этой ситуации и особенно – от запаха пионов, которыми была заставлена спальня его супруги. Хотя дышать получалось – и в этом был плюс. Однако он лишний раз не притронется к этой женщине, которая, покраснев от злости и унижения, принялась неловко развязывать ленточки на ханбоке: император не отступил ни на шаг, нарочно создав ей дополнительное неудобство.