Едва прочитав письма Хэ Су, Кванджон ринулся в конюшню, запретив астроному его сопровождать. И не надо было числиться в передовых проводниках, чтобы догадаться, куда направляется император. Главное, думал звездочёт, искромсав ногти и приступив к костяшкам пальцев, – чтобы тот вообще вернулся.
Ожидание превратилось для Чжи Мона в истинную пытку. И вот что странно: он не мог дотянуться до Кванджона, чтобы увидеть, что там с ним происходит. Старался сосредоточиться, напрягал все свои силы – без толку. Уже не впервые на пике эмоций его сверхъестественное для обычного человека внутреннее зрение меркло, заставляя ощущать себя противно беспомощным и в то же время удивительно свободным.
Если Чжи Мон оставался спокойным, а вернее сказать, равнодушным, его хвалёное всесилие работало на полных оборотах, без осечек. Взять хотя бы тот случай с поимкой сбежавшей невесты – госпожи Хэ, когда он был вынужден мысленно убеждать Ван Со отступиться и не препятствовать её возвращению во дворец. Тогда всё получилось. А почему? А потому, что ему, астроному, было всё равно, чего тут кривляться.
Тогда, но не теперь.
Эта треклятая варварская эпоха, эти принцы, каждый из которых влез в его душу и пустил в ней корни, постепенно и как-то очень незаметно лишили его мало-мальски надёжных барьеров. А что до Ван Со – тот вообще превратился для Чжи Мона в ежедневный вызов и подвиг, к которому астронома никто не готовил, да и сам он, честно говоря, к героизму никогда не стремился.
Ван Со заставил его чувствовать. Радоваться, сопереживать, страдать, злорадствовать – что было для любого проводника непростительно и чревато. И Чжи Мон держался из последних сил, запас которых стремительно таял.
Однако самым непривычным чувством, которое Чжи Мона вынудил испытать Ван Со, оказался страх. Четвёртый принц научил его бояться. Не за себя – за других. И это чувство, что прорастало в душе астронома алыми стеблями, пугало его больше всего. Потому что, помимо прочих пакостей, оно притупляло разум и отнимало способность конструктивно мыслить и оперативно действовать.
Как сейчас, например.
Чжи Мон полагал, что за годы своей службы в Корё он навидался и натерпелся всякого, однако настолько страшно ему не было ещё ни разу. Даже когда он стоял у постели Ван Со, выпившего отравленный чай, или изводился, зная, как зверски четвёртого принца пытают в плену, он не ощущал себя настолько беспомощным и где-то глубоко внутри знал: всё обойдётся, всё будет хорошо, потому что Ван Со сумеет это выдержать.
Но теперь у Чжи Мона не было никакой уверенности, и он беспокойно топтался у дворцовых ворот, вглядываясь вдаль и пряча истерзанные руки от удивлённых стражников.
Должно быть, ему начало изменять и обычное зрение тоже, раз он пропустил появление императора. И как только умудрился?
Когда на закате Чжи Мон увидел спешившегося Кванджона с нефритовой урной в руках и заглянул в его лицо, на миг у него мелькнула паническая мысль – не справится! Ведь подобное вынести невозможно!
Но если император сломается окончательно, тогда – всё. Всё напрасно, в том числе и смерть госпожи Су.
Чжи Мон сжал кулаки, с поклоном пропуская правителя вперёд, и упрямо мотнул головой, коря себя за неверие и слабость. Кванджон должен справиться. Должен! Но в этот раз – сам. Ему никто – никто! – не сможет помочь.
Убитый горем император, пошатываясь, прошёл мимо, не обратив никакого внимания на звездочёта и, кажется, с трудом осознавая, где он находится и что происходит вокруг. Его глаза, красные из-за слёз, смотрели в никуда, из груди вырывались хрипы, а бескровные губы шептали имя Хэ Су.
Чжи Мон видел, как его трясёт, будто в лихорадке, и как он страшно измучен. В голове астронома непроизвольно возник образ вулкана, что вот-вот извергнется, выбросив из своих недр клокочущую смертоносную лаву страдания и безысходности. Вопрос только – когда, в какой момент?
Неотступно следуя за Кванджоном, звездочёт пытался понять, куда тот направляется и что собирается делать. А догадавшись, почти не удивился: император чёрным призраком скользнул по коридорам дворца прямиком к покоям дамы Хэ и скрылся внутри, как в склепе.
Чжи Мон жестом отослал выглянувших из-за поворота служанок и встал у порога. За дверью было тихо, но он чувствовал, что это тонкое безмолвие вот-вот порвётся: слишком слаба была нить и невыносима тяжесть.
А когда могильную тишину покоев за его спиной разодрал жуткий нечеловеческий вой, звездочёт содрогнулся и закрыл глаза. Час за часом опустевший дворец оглашали мучительные рыдания императора, который променял на золочёный кровавый трон простое человеческое счастье и теперь оплакивал свою потерю.