От одной мысли, что ему сегодня предстоит идти к императрице, Ван Со начинало трясти. С самого утра он срывался на всех, кто попадался ему под руку. Весь дворец знал, что нынешнюю ночь правитель проведёт со своей супругой. И дело было даже не в общеизвестных правилах и суете Дамивона, что едва ли не всем составом готовил Ён Хву к визиту мужа. Причина была в том, что в этот день, а то и загодя, император в буквальном смысле превращался в зверя, и никто не хотел ощутить на своей шкуре его волчьи клыки.
Однако с наступлением вечера Ван Со будто каменел и обречённо входил в покои императрицы, стараясь вообще ни о чём не думать, чтобы было проще это пережить. Кроме того, он прекрасно знал, как его безразличие бесит супругу. Ничуть не меньше его шрама, который он, как и прежде, обнажал перед ней, при этом наглухо закрывая душу и пряча глубоко внутри все проявления чувств.
А Ён Хва ждала его, неизменно на что-то надеясь. Это было настолько очевидно, что Ван Со становилось противно от одной только её приторной улыбки и душного запаха притираний, исходившего от её тела. Хорошо, что по его приказу в эти ночи из спальни убирали пионы. Когда Ён Хва из противоречия попыталась возразить ему и оставить пионы в своих покоях, Ван Со холодно пригрозил, что в таком случае он сейчас же вытащит её в коридор вместо цветов и зачатие столь желаемого ею наследника произойдёт прямо на глазах евнухов и служанок. Его тон и выражение лица не оставляли никаких сомнений в том, что угрозу свою он выполнит, и Ён Хва сдалась.
Чтобы как-то вытерпеть происходящее в её постели, поначалу Ван Со пытался уловить хотя бы подобие того ощущения, что он испытывал с Хэ Су, от безысходности наивно полагаясь на природные потребности и реакции тела. Но этого ощущения не было, и быть не могло. Наоборот, всё оборачивалось гораздо хуже: вместо вспышки наслаждения, знаменующей окончание его пребывания на ложе императрицы, он каждый раз чувствовал боль.
Когда Ван Со ощущал приближающиеся спазмы мышц, боль неизменно зарождалась внизу живота и добивала до висков, омывая всё его тело жгучими багровыми волнами. Он стискивал зубы, чтобы не закричать, замирал, пережидая этот приступ, а после тут же покидал покои императрицы, не говоря той ни слова и не удостаивая её даже взглядом.
Оказавшись один, он подолгу стоял, привалившись к стене или колонне, и, силясь отдышаться, прислушивался к затихающим отголоскам боли, которая уползала внутрь, сворачиваясь змеёй до следующего раза. А потом шёл прямиком в купальню, где приходил в себя, глотая спасительный терпкий запах хризантем и мятный чай, что ему приносили заранее по нескольку чайников. Об этой его привычке тоже знал весь дворец и, разумеется, императрица, которую подобное публичное оскорбление низводило до уровня паршивой кисэн. Стыд какой: муж после визита к ней всякий раз незамедлительно совершает омовение, будто не разделил ложе с супругой, а извалялся в грязи!
Однако императору было глубоко наплевать на то, что чувствует Ён Хва до, во время и после близости с ним. Если в первые встречи, пытаясь отомстить ей за то, что он касается её, а не Хэ Су, Ван Со специально стремился унизить жену и причинить ей боль, то теперь ему стало всё равно. Он выполнял свою часть договорённости с ней абсолютно механически, не заботясь о её комфорте, ощущениях и чувствах. И при этом прекрасно понимал, что для Ён Хвы это было едва ли не хуже хоть какого-то проявления эмоций с его стороны, пусть даже и грубости. Ему докладывали, что после его посещения императрица день-два не покидала свои покои, а потом выходила со следами слёз на надменном лице и вымещала злость от своего позора на служанках.
А Ван Со всё это было абсолютно безразлично.
Сам он часами оставался в купальне, забываясь в остывающей ароматной воде и вспоминая, как когда-то тёплые ладони врачевали здесь его телесные раны, а ласковые слова – измученную душу.
В такие минуты ему отчаянно не хватало Хэ Су. Он острее, чем когда-либо, терзался от опустошающего мёрзлого одиночества. И его не грела ни вода, насыщенная парами горячих источников, ни обжигающий чай, который он предпочитал алкоголю, ни воспоминания, что только сильнее бередили его раны.
Его невыносимо тянуло пойти в покои Су и, подобно осиротевшему волчонку, свернуться клубочком на её постели, вдыхая отголоски медового и цветочного запаха, которого за эти годы почти не осталось. Он это знал и всё равно, каждый раз, заходя в комнату, чувствовал, как его обнимает этот едва уловимый аромат и дарит ему благословенное утешение.