И всё же на самом дне души принца тёмным сгустком копилась обида на отца, которую астроном видел в напряжённых контурах крупного капризного рта и в настороженном взгляде, что Ван Чжу переводил с Кванджона на смутно знакомого ему человека, столь самоуверенно и бессовестно препятствовавшего его матери подойти к супругу.
Поборов удивление, вызванное присутствием Чжи Мона, императрица решительно устремилась к кровати, но звездочёт тут же шагнул к изголовью, закрывая собой правителя.
Когда-то он так же защищал умирающего Тхэджо от назойливости королевы Ю.
Всё повторялось. Всё возвращалось на круги своя.
– Ваше Величество! – раздражённо повысила голос императрица, но умолкла, как только чёрные провалы глаз на восковом лице обратились к ней.
– Что тебе нужно? – с неприкрытой гадливостью проговорил Кванджон, делая долгие паузы между словами, чтобы протолкнуть воздух в пылающую огнём грудь. – Явилась лично проверить, не пора ли готовить погребальную церемонию? Наберись терпения: тебе его не занимать…
Он хотел было продолжить, но не смог: его опрокинул на постель новый приступ надрывного булькающего кашля, после которого на губах появилась кровь. Она струилась по лицу Кванджона, становясь всё гуще и темнее.
Плохо. Очень плохо.
Чжи Мон протянул императору влажное полотенце, однако тот проигнорировал его заботливый жест, глядя куда-то сквозь супругу, и под его презрительным взглядом та невольно отступила назад.
– Я хочу поговорить с вами, – упрямо повторила она и добавила, с вызовом посмотрев на астронома: – Наедине.
– А я с тобой – нет… – отрезал император, странно растягивая звуки, и Чжи Мон понял, что тот задыхается от ярости, не в силах выносить присутствие женщины, которая отравила ему жизнь, насыщая её ядом ещё до той самой первой чаши на фестивале Двойной девятки. Эта женщина помешала ему жениться на Хэ Су и стала причиной её страданий, её увечья, её горя и преждевременной смерти.
Мог ли он спокойно видеть её, когда уже не было нужды притворяться?
– Ваше Величество! – астроном склонился над Кванджоном, обессиленно сползавшим с высокой подушки. На его лице пятнами проступил лихорадочный румянец, а измученный взгляд умолял о помощи.
– Оставьте нас! Немедленно! – потребовала императрица, вдруг оказавшись за спиной звездочёта, а потом вновь обратилась к императору: – Вы должны понимать, Ваше Величество…
Она попыталась оттолкнуть Чжи Мона, одновременно выхватывая из его рук влажное полотенце, – и Кванджон сорвался.
– Пошла вон! – с ненавистью прохрипел он, вскидываясь на ложе, и только руки астронома удержали его содрогающееся тело, не позволив упасть. – Я ничего тебе не должен. Вон, тварь!
Императора больше не волновали приличия, этикет и прочие церемонии. На пороге смерти все эти наносные условности сдувает ветром с той стороны и становится всё равно.
Чжи Мон чувствовал, как Кванджона колотит от ярости, как она клокочет в больной груди невысказанными словами и обвинениями, тонущими в возобновившемся от напряжения кашле. Ему хотелось помочь, успокоить императора, облегчить его последние минуты. Но Кванджон не желал успокаиваться. Схватив рукава Чжи Мона неожиданно цепкими пальцами, он заставил его склониться ближе и отчаянно выдохнул ему в лицо, не обращая внимания на кровь, что густо стекала по подбородку и шее на золотого дракона, придавая тому кровожадный вид:
– Убери её отсюда, Чжи Мон. Убери! Я не хочу видеть её перед тем, как… И помнить не хочу. Убери…
– Ваше Величество, – обернулся к императрице звездочёт. – Я прошу вас, пожалуйста…
Но Ён Хва и сама уже отступала спиной к выходу, с ужасом глядя, как из горла императора хлещет кровь, а тело бьётся в предсмертных конвульсиях, которые усугубляло её присутствие. Споткнувшись на ступени, она развернулась и бросилась вон из спальни. Ван Чжу последовал за ней, так и не сказав ни слова и даже не посмотрев на отца.
Впрочем, тот тоже не смотрел им вслед. Вложив в свою мольбу последние силы, он обмяк на руках Чжи Мона, потеряв сознание.
Солнце мазало прощальными лучами по западным окнам, когда Кванджон наконец-то пришёл в себя. Пока он находился в беспамятстве, слуги по велению Чжи Мона всё привели в порядок: сменили залитые кровью одеяла, умыли и переодели правителя в чистую одежду и принесли свежезаваренный чай.
Вновь оставшись наедине с Кванджоном в комнате, которая теперь казалась немного уютнее из-за горевших свечей, астроном сел на постель и, взяв худую невесомую руку императора, прислушивался к замедлявшемуся пульсу.