Она села за стол, прижав ладонь к боку, где гнездилась боль — старая знакомая, точившая её изнутри, как червь яблоко. В ящике, под стопкой тетрадей, лежал морфий в шприце-ручке. «Ещё полчаса», — мысленно молилась она, глядя на затылок Лизы, склонившейся над стихами. Её пальцы сами собой потянулись к конвертам в сумке — тем самым, что она подменит ночью.
Тень за спиной шевелилась, сливаясь с трещинами на стене. Но в классе пахло лавандой, весной и надеждой — всем, ради чего она прятала смерть под сиреневым цветочком.
Класс замер, склонившись над листами, и в тишине зазвучали истории, написанные не чернилами, а судьбами.
Лиза, девочка-тень с глазами затравленного зверька, приникла к последней парте. Её чёлка, словно занавес, скрывала лицо от мира. В тетради с выцветшими ромашками рождались строчки:
«Звёзды — это дыры в небесном мешке,
сквозь которые Бог подсматривает,
не разучились ли мы плакать…»
Она прижимала листок к груди, где под школьной блузкой прятался дешёвый крестик — память о матери, умершей при родах. Каждая буква давалась ей, как признание в несовершеннолетии души.
Сергей, широкоплечий богатырь с руками рубщика леса, бил ракеткой по колену. Тук-тук-тук — словно метроном, отсчитывавший секунды до приговора. Его нож выцарапывал на парте: «НЕ ВОЕНКА». Письмо, скомканное в кулаке, было мокрым от ладонного пота:
«Пап, помнишь, как мы ходили на рыбалку? Я тогда поймал щуку, а ты сказал: "Настоящий мужчина". Почему теперь только автомат Калашникова делает меня мужчиной?»
Фиолетовые чернила расплывались, как синяки.
Аня писала яростно, будто вырезала слова скальпелем. Её руки дрожали — наследственный тик, усугублявшийся каждым хлопком дверью в них хрущёвке. Под учебником алгебры прятался конверт с криком:
«Мама, забери Катю, когда я сбегу. Она ещё верит, что ты выздоровеешь. Я — нет. Прости»
На полях — капли чая, похожие на слёзы. Утром она вылила водку из маминой фляжки в унитаз, а та разбила ей губу.
Максим, тихоня в очках с треснувшей дужкой, творил бунт на полях. Рисовал Анну Николаевну в плаще Супермена, разрывающую решётку больничных окон. Текст занимал одну строку:
«Не дам им закопать мои рисунки в землю бухгалтерии»
Его отец, фермер, сжёг альбом с комиксами: «Хлеб важнее твоих дурацких человечков».
Оля, девочка с глазами старухи, выводила буквы каллиграфическим почерком:
«Бабушка, я не вернусь после института. Этот город — музей горя. Ты говоришь: "Родина". Но я хочу жить, а не выживать. Прости»
Она запаивала конверт клеем ПВА, словно замуровывая в нём голос совести. Её пальцы пахли землёй — сегодня на рассвете поливала бабушкину могилу.
Витя, сын лесника, пахший хвоей и дёгтем, рисовал на полях корабли. Его письмо было шифром: координаты моря, которого он никогда не видел:
«58° с. ш., 38° в. д. — там море. Купил карту на сдачу от хлеба»
В кармане — ракушка, найденная в коробке с мамиными вещами.
Катя, заикающаяся девчушка с косичками-пружинками, краснела, глядя на Сергея. В конверт вложила засушенный клевер:
«Ч-ч-чтобы тебе в-в-везло в училище»
Каждое слово давалось ценой сведённых судорогой пальцев.
Настя, дочь священника, прятала под воротником серебряный крест. Её письмо пахло «Беломором»:
«Брошу курить, когда уеду. Здесь даже Бог курит — от безысходности»
В портфеле — томик Есенина с вырванными страницами «Чёрного человека».
Димка, гений в потертых джинсах, стучал пальцами по крышке парты, набирая невидимый код. Его самодельный компьютер «Орлёнок» гудел в сумке:
«Через 10 лет у меня будет интернет. Напишу программу, чтобы находить людей, которые тебя не бросят»
Отца он не видел с трёх лет.
Остальные творили свою исповедь:
Юля, дочь проститутки, выводила: «Я не стану мамой — боюсь повторить» Костя, инвалид с костылями: «Я сниму протез и пробегу марафон» Таня, в чьей семье царила тишина глухонемых: «Научусь кричать. Очень хочу кричать»Солнечный луч, пробиваясь сквозь витраж, упал на Анну Николаевну. Она шла между рядами, и её тень скользила по партам, как стрелка сейсмографа.
Лизе положила цветок на стихи: «Не прячь их. Миру нужна твоя боль». Сергея остановила у двери: «Твой отец звонил. Он хочет посмотреть твой матч в воскресенье». Ане прошептала: «Катя съела сегодня кашу. Ты молодец». На письме Максима появилась её пометка: «Супергероям нужны художники».