К рассвету ее силы иссякли. Боль, как зверь, вцепилась в рёбра, и она, задыхаясь, прислонилась к подоконнику. Флакон морфия выпал из рук, покатил по полу, пустой, как ее дыхание. Очки с синими стёклами, которые она носила, чтобы скрыть желтизну белков, остались рядом с геранью, чьи алые цветы казались каплями крови в сером свете утра. Она посмотрела в окно, где река Светлая отразила первые лучи, и прошептала: «Они читают. Они должны».
Когда утром уборщица, тётя Клава, вошла в учительскую, она замерла. Лампа всё ещё горела, но комната была пуста. На подоконнике лежат очки, рядом — пустой флакон, пахнущий медикаментами. Коробка с письмами исчезла, как будто растворилась в воздухе. Тётя Клава перекрестилась, пробормотав: «Царствие небесное», и пошла за веником, чтобы заменить следы ночи.
А у клёна, в дупле, коробка лежала на месте, будто её никогда не трогали. Только теперь в ней были не только детские письма, но и ответы — маленькие маяков, зажжённых для тех, кто через десять лет вернётся искать своё будущее.
Ветер шевелил листья, будто перелистывая невидимую книгу, и где-то вдали звонили колокола церкви Рождества Богородицы - те самые, что когда-то висели в школьной звоннице. Они звонили не по покойнику - просто было воскресенье, просто начиналась утренняя служба. Но Матрена, выходя из школы, почему-то всплакнула, хотя и не знала еще, что Анна Николаевна больше не придет в свой класс.
Глава 2: Последний звонок.
Утро началось с тишины, густой и тягучей, как смола. Директор школы, Николай Петрович, пил чай в учительской, разглядывая через стёкла очков расписание. Телефонный звонок прозвучал, как выстрел. Трубка выскользнула из его рук, очки упали на пол, и хрусталик треснул точно по линии даты в классном журнале — май 1999.
— Как?.. Когда?.. — его голос сорвался на шепот.
Гробовая тишина взорвалась рыданиями секретарши Веры Семёновны. Она прижала к груди альбом с фотографиями последнего звонка — там Анна Николаевна улыбалась, обняв Олю и Лизу.
В школьном дворе дети уже знали. Новость, как ветер, пронеслась по городку быстрее, чем почтальон Вася с его сплетнями. Они стояли у дверей 11 «Б», сбившись в знак, как будто воробьи перед бурей. На учительском столе лежала охапка сирены — лиловые гроздья, сорванные кем-то в саду, источали сладковатый аромат, мешаясь с запахом лаванды, всё ещё висевшей в холщовых мешочках. На спинке стула, как бы забытая тень, накинут шарф Анны Николаевны — сиреневый, с примесями цветочек, пропитанный запахом ее духов и лекарств. Лиза, прижав к груди тетрадь с ромашками, дотронулась до его кончиков пальцев, словно надеялась ощутить тепло ее рук. Но шарф был холодным, как река зимой.
Похороны были на следующий день. Дождь, начавшийся утром, не спускался, оседая на плечах, собравшихся, на чёрных зонтах, на деревянном гробу, отполированном до блеска. Городок у реки Светлой провожал Анну Николаевну так, как провожают своих: молча, но всем сердцем. Церковь Рождества Богородицы, с ее облупившимися куполами, открыла двери, и треснувший колокол, тот самый, что прятали от фашистов, звонил глухо, будто плакал. Дед Ерофей, староста, стоял у входа, крестясь дрожащей рукой.
Лиза, в чёрной кофте, слишком большой для её худеньких плеч, снаружи. В руках она держала потрёпанный томик Цветаевой, открытой на странице, где карандашом были написаны строки: «И кто в избытке ощущений, Когда кипит и стынет кровь…». Голос ее дрожал, но не ломался, каждое слово падало в тишину, как капля дождя в реку. Она читала, глядя на поверхность толпы, туда, где за холмами сливались небо и вода, и казалось, что Анна Николаевна слышит ее — где-то там, за гранью, в своем сиреневом платье, с улыбкой, которая никогда не пугала детей.
Сергей, стиснув зубы так, что скулы побелели, несли гроб вместе с другими мужчинами. Его широкие плечи, привыкшие к ракетке и футбольному мячу, дрожали под тяжестью. Он не плакал — не мог, не умел, как если бы были слабости, которые его отец не простил бы. Но когда гроб опустили на землю, он отвернулся, глядя на реку, где мальчишки когда-то ныряли с моста, и его кулаки разжались, оставляя на ладонях красные следы от ногтей.
Аня, стоя у края толпы, незаметно скользнула к урне у церковного забора. В ее кармане лежала бутылка 200 граммовая из-под водки — мамина, та самая, которую она нашла утром под кроватью. Стекло холодило пальцы, как руку Анны Николаевны, когда Сергей случайно коснулся ее в классе. Аня сжала бутылку, как бы хотела раздавить всю ее больную семью, и бросила ее в урну. Стекло звякнуло, разбившись, и она вздрогнула, словно это сердце дало трещину. «Катя съела кашу», — вспомнила она слова учительницы, и слезы, которые она держала с утра, наконец, прорвались.