Кто у экрана в дневное время? Бабушки с внуками – они, что ли, должны ловить и убивать маньяков? Надо милицию учить на закрытых инструктажах, а не пугать детей и не будоражить уродов по всей стране.
В самом начале передачи я пытался убедить, что показывать педофилов и даже говорить о них не надо. Ибо чем больше мы их показываем – тем больше их становится. И что пора уже понять эту закономерность и остановиться. Даже напомнил знаменитый фильм «Пятый элемент», где к Земле приближается Смерть (планета-убийца, чуть ли не сам сатана). И чем мощнее ракеты, которыми в нее стреляют гордые своей силой генералы, тем стремительнее увеличивается и приближается Смерть.
Убедить телеведущих, что надо убавить мерзость, не удается. Они так обижаются, будто им предложили добровольно умереть с голоду. Они кричат: «Нет! Это надо показывать! Это правда жизни!»
На самом деле (если говорить прямо) это ложь. Обычный человек за всю жизнь не увидит столько убийств и маньяков, сколько за один день на экране. Пропорции зла в жизни и на экране абсолютно разные. Если бы жизнь в какой-то момент совпала со своим экранным отражением, здесь уже была бы пустыня.
В стране бандит – каждый сотый, а на экране – каждый второй.
Знаменитые ученые, врачи требуют запретить показ насилия, объясняют, как это влияет на людей, на детей.
Власть не понимает (глупая какая!), да еще приговаривает: «Как же мы можем запретить? Это же цензура! Мы не можем Конституцию нарушать!»
Но когда дело касается ее кровных интересов (например, выборов) – власть очень хорошо понимает и всё может.
Серийных убийц меньше, чем оппозиционеров. Но убийцам дают эфир щедро: битцевский по всем каналам излагал свои взгляды и творческую биографию. А лидеров оппозиции в эфире нету.
Их не показывают, о них даже не говорят. Потому, мол, что это может соблазнить неустойчивых избирателей.
Сам Познер – лицо Первого канала, которое глубоко внутри телевизионно-кремлевско-политического процесса, – публично заявил:
«Я утверждаю, что на телевидении в России не существует свободы слова. И это мы все знаем. Во время выборной истории – как в Думу, так и президентской – было совершенно понятно, что есть вещи, которые нельзя говорить, нельзя называть, нельзя приглашать. Из Администрации Президента (и я это точно знаю) коекто звонит: “Как это вы допускаете, чтобы у вас выступал тот-то?” И больше не допускают».
Итак, есть приказ Кремля: вредных политиков не показывать. Значит, могут, когда захотят. И значит, должны бы приказать, чтобы запретили показ маньяков.
Поймите правильно. Здесь нет просьбы показывать оппозицию. Здесь только одно требование: прекратите показывать убийц, остановите пропаганду педофилии.
Запрещая растление, общество защищает себя. Власть (наемник) должна это делать. Ясно же, что шокирующие кадры сильнее действуют на детей (на всех людей), чем хорошо одетые, скучные оппозиционные дядечки – на электорат.
Запрещая экстремистскую литературу, мы признаем, что она влияет. Иначе зачем было бы запрещать? Запрещая порнографию, признаем, что она влияет. Значит, тексты и картинки влияют. Какие-то – плохо, другие (Евангелие) – хорошо. Движущиеся картинки сильнее букв.
Если мы не признаем влияния ТВ, то либо по глупости, либо из упрямства, либо потому, что это слишком страшно.
Если признать, что ТВ не развлекает, а развращает, то ведь придется что-то делать. А как бороться с миллиардами долларов?
…В огромном аэробусе на высоте 10 тысяч метров я трепался со стюардессой у двери в кабину экипажа. А в первом ряду молодая красивая мама кормила грудного младенца очень красивой грудью. А лицо у нее было как у святой – непередаваемое выражение мольбы, глаза, поднятые к небу, губы шевелятся, на ресницах дрожит слеза. Мадонна с младенцем! Я косился на нее и думал: «Иконописца бы сюда, Рафаэля!» Она, конечно, молилась о благополучии ребенка, потому что многие боятся летать.
Потом я пошел на свое место и, конечно, оглянулся в последний раз на эту молитвенную чистоту и на потрясающую выпуклость. Лучше бы не оглядывался.
Это был замечательный иностранный аэробус, у которого с потолка каждые четыре ряда свешивается экран телевизора. И тот, кто сидит в первом ряду, вынужден смотреть, задрав голову.
Она смотрела ужастик. Она боялась чудовищ, она молилась не о себе и не о ребенке (она в этот момент о нем вообще не помнила), она вообще не молилась, а страшно переживала за какую-то голливудскую космическую дуру. А ее ужас (это подтвердит любой физиолог) отравлял молоко.