Остаться в истории правитель может либо добрыми делами, либо казнями. Надменность по природе своей холодна, капризна и бесплодна. Николай I правил 30 лет, но в русской истории от этого императора не осталось ничего, кроме пяти повешенных декабристов и нелестных упоминаний в письмах Пушкина.
Он поставил в позу КГБ СССР и Генштаб
История победы над цензурой
На берегу, поросшем маком,
Художник ставил деву в позу.
3 декабря 2008
В конце 1974-го, в трех номерах журнала «Новый мир» вышел самый знаменитый советский роман «В августе сорок четвертого…».
В конце 2003-го Владимир Богомолов умер.
И только сегодня, в 114-м издании романа, опубликована история его прохождения через цензуру. Точнее – прорыв из окружения. История шпионская и геройская – невероятная, уникальная, как и сам роман.
Генералы (мать-перемать), которые на полях рукописи оставили свои дикие замечания, были абсолютно уверены, что их не прочтет никто в мире, кроме «высоких инстанций» (так называли тогда ЦК КПСС и КГБ СССР), и роман сгниет в архивах этих инстанций.
Но случается, что и генеральские рукописи не горят. И вот у меня в руках пожелтевшие машинописные страницы романа. А на полях…
В романе совершенно секретное совещание происходит на краю Белоруссии, в сарае (стодоле). Там столпилось (стульев нет) самое высокое начальство (включая заместителя наркома Госбезопасности и нескольких генералов из Москвы, из Ставки Верховного Главнокомандующего) – ведь шпионов ловят по личному требованию товарища Сталина. Духота, жара, пыль – у одного из генералов начинается припадок удушья:
«…увидел страшное, с выпученными глазами и набухшими венами лицо генерала-астматика, его раздувшуюся от напряжения багровую шею. Вцепясь в край столика, старик судорожно хватал ртом воздух…»
На полях рукописи цензор-генерал начертал: «Советский генерал не должен задыхаться, давиться кашлем и лить слезы. Стыдно это читать. Генерала – выбросить!»
В романе невероятно напряженные сцены охоты на шпионов сменяются картинками «мирной армейской жизни». Вот в парикмахерской отбитого у немцев белорусского городка…
«…словоохотливый старшина не умолкая рассказывал молоденькому авиатору:
– Перебросили в Белосток. Вот это город! Правда, центр побит, но женщины! – Старшина восторженно почмокал губами. – Это с нашей Дунькой раз, два – и в дамки. А польки не-ет! Обхожденьице дай, ласку, подходец. Разные там: падам до нужек шановни пани, пшепрашем, пани, цалую рончики… А иначе – напрасные хлопоты. Это тебе не наша Дунька: погладил по шерстке – и замурлыкала!..»
И вот в августе 1974-го генерал (который за 30 лет до этого, в августе 1944-го, вероятно, был лейтенантом и не пропускал ни одной связистки, ни одну санчасть) пишет на полях рукописи:
«Кто дал право автору позорить нашу Советскую Дуньку? Выбросить!»
Замечательно, что «советскую» генерал пишет как фамилию – с большой буквы. (Слово «выбросить!» всюду подчеркнуто не нами, а самим генералом-цензором.)
Во времена проклятого царизма (а другие прилагательные редко лепились к царизму при советской власти), во времена проклятой царской цензуры (свинцовой, по выражению Пушкина) цензор у произведения был один. Он либо пропускал в печать, либо нет. Но не посылал рукопись к генералам от кавалерии, от инфантерии, от артиллерии с вопросом «может ли генерал чихать?».
А тут честные советские генералы (несколько!) вдруг получили непосильную для себя боевую задачу: дать заключение о литературе. Не понимая ее, не зная законов искусства и законов вообще, они судили по своим понятиям. А понятия эти не изменились и по сей день: вытворять можешь все что угодно, но говорить об этом нельзя. А тот, кто разевает рот, – марает армию, очерняет нашу действительность, клевещет. А на это есть статья Уголовного кодекса.
Вместо того чтобы защищать военную тайну, генералы защищали Дуняшу – всеми доступными им средствами. Богомолов записал (для себя, не для печати), как угрожал ему один из генералов:
«Он мне орал: “Вам предписали, а вы не выполняете! Кто вы такой?! Советская власть, она что – кончилась?! Кто вы такой?! Кто вас уполномочил, кто вам дал право описывать Ставку и Сталина?!”. Я и ему протягиваю Гражданский кодекс РСФСР, а он мне кричит: “Я его в гробу видал. У нас свой военный кодекс!”»
Как только я стал осаживать его на место, он спросил: “Вы где прописаны, в каком районе?” Я сказал, и он, поворотясь к боковому столику с телефонами, нажал какую-то кнопку и, не беря ни одну из трубок, закричал: “Самойленко! Райвоенкома Краснопресненского на связь!” Потом повернулся ко мне: “Я вас отправлю на шестимесячные сборы – в Кушку! Поползаете там полгода в барханах со змеями и тарантулами – живо придете в чувство! Мы вас научим уважать Советскую власть!”».