Кушка была самой южной точкой СССР. Теперь она в чужой стране.
Жена Владимира Богомолова, известный и талантливый врач Раиса Александровна Глушко, совершила классический подвиг жены писателя – разобрала архив; выстроила из фрагментов неоконченный роман Богомолова «Жизнь моя, иль ты приснилась мне»; выбрала наиболее яркие документы и издала замечательный двухтомник. Там кроме прозы («Иван», «Зося», «Момент истины» и др.) впервые опубликована документальная «История публикации романа».
– Раиса Александровна, а что он говорил, получая очередные замечания цензоров?
– Только благодаря этим замечаниям он и сумел их обломать. Замечания были такими идиотскими, что из оружия против Богомолова превратились в оружие против цензоров. Богомолов превратил.
– А как к нему попала рукопись романа с цензорскими замечаниями? Это же никогда не выходит наружу. Автор никогда этого не видит.
– Когда Богомолов понял, что в «Юности» ведут с ним мутную игру, он дал телеграмму главному редактору Полевому – сообщил, что возвращает аванс, и потребовал немедленно вернуть все экземпляры. А они ему отдали два из четырех. Он настаивал, звонил. Идет неделя, другая… А дело в том, что Полевой за спиной Богомолова, боясь за две главы («В стодоле», где генерал чихает, и «В Ставке», где Сталин. – А. М.), отдал роман на спеццензуру в Министерство обороны.
Генерал поставил визу «Печатать нельзя», велел переплести рукопись и увез на дачу. А сам уехал в отпуск на курорт на 45 дней. Но выносить документы (а для них роман был документом) из стен ведомства категорически нельзя. Когда Богомолов об этом узнал, он заорал: «Они у меня в руках!» И когда генерал вернулся с курорта, спешка с возвращением романа Богомолову была страшная, потому что Богомолов пер как танк: «Отдай рукопись!» И никто даже не поглядел в переплетенный экземпляр. А там и были эти замечания: полковник писал карандашом, а генерал – авторучкой.
– А все-таки что он говорил?
– Сперва был натянут как струна, а потом, конечно, с юмором и матом. Как сам Богомолов хвалился: «Пятнадцать минут без передыху и без повторов». Но, конечно, надо было видеть Богомолова, когда он обнаружил несколько страниц перечеркнутыми и замечания типа «в параграфе таком-то убрать то-то».
«Параграф» трах-тарарах! В романе главы, а в головах цензоров параграфы.
А началось вроде бы радужно. Главред «Юности» Полевой, прочитав роман, пригласил Богомолова в редакцию и сказал ему: «Я был на фронте с первого и до последнего дня, я полковник и войну, слава богу, знаю. Я поражен вашей компетентностью, вашим знанием войны, всех деталей и воздуха того времени и вашей памятью. Все это удивительно здорово, но…»
Ах, эти сочувственные «но» главных редакторов. Они тебя хвалят, а когда растаешь, добавляют «но…» и объясняют про высшие силы и непреодолимые обстоятельства. После восторженных похвал Полевой добавил: «Я имею в виду прежде всего главу „В Ставке“, изображение Сталина, наркомов, маршала Баграмяна и эпизоды с генералами. Ко всему прочему, эти места, да будет вам известно, делают роман практически непроходимым. От эпизодов со Сталиным и с генералами надо избавиться без колебаний и без малейшего сожаления».
За спиной Богомолова редакция стала посылать роман в Главное управление Министерства обороны, в КГБ, в МВД, главному военному цензору, в Главное политическое управление и т. д. Богомолов пишет: «Всего в закрытом “рецензировании” рукописи в разных ведомствах, судя по официальным отзывам и пометкам на полях, участвовало не менее восемнадцати генералов и старших офицеров – от просто начальников до узких специалистов, в частности в области криптографии и радиопеленгации. Замечу, что ни одного профессионального замечания они мне вчинить не смогли. Причем всюду соблюдалась иерархия: генералы оставляли автографы только шариковыми ручками, а остальные – карандашами».
В своих записках Богомолов почти сочувствует робким сотрудникам журнала, понимает их. Но от этого ему было не легче:
«Ответственным секретарем “Юности” был немолодой человек. После войны, еще при Сталине, была расстреляна его жена по какому-то облыжному политическому обвинению. Это был сломленный, крайне осторожный человек, но большой энтузиаст “спеццензуры”. Из перестраховки, опасаясь, как бы потом его не обвинили в идеологических просчетах, он последовательно, официально и неофициально, отправлял по второму кругу рукопись аж в семь адресов; в двух компетентных организациях, куда он пытался загнать экземпляры, от дачи заключения уклонились».