512. Диакону Евдемонию.
Почему отроки в печи повелевали благословить Бога и всем вообще, и в частности Даниилу?*
Почему, спрашивал ты, три отрока, повелев благословить Бога всем вообще людям, то же в частности повелели Даниилу? Посему отвечаю: потому что одни были под общим Промыслом, а другие — под частным и преимущественным покровительством, и одни имели закон прирожденный, а другие и писанный.
* Места сего не читается ныне в песни трех отроков.
513. Епископу Исидору.
Об изречении из послания Иакова: язык — огнь (Иак.3:6).
То, чего ты доискиваешься, по моему мнению, имеет двоякое толкование: одно более снисходительное, а другое более строгое. Язык — огнь, мир неправды более всего потому, что он удободвижен и весьма легко говорит много худого, и обвиняет, и злословит, и ложно клянется, и лжет, и лжесвидетельствует, многих несправедливо ввергает в огонь, гонит под меч и в море. Миром же Писание обычно называет множество. Сказано: мир, то есть множество, Его не позна (Ин.1:10). Посему, говорит Апостол, язык есть или огонь, несправедливо пожигающий множество, или вместилище множества неправедного огня. Многие, содействуя пороку, приукрашивая неправду, при великой способности витийствовать о поступках лукавых и беззаконных и не имея недостатка в нужных словах, сами не зная того, произносят против себя приговор и в этих словах представляют доказательство своего произволения, наклонного к худому. Их–то, может быть, выставляя напоказ, сказал Апостол: язык — огнь, мир неправды, — как бы выражая сим, что пламеннее красноречие, когда приукрашивает подвергшихся великим падениям, кажется прикрасою истины. Посему, даром слова надлежит пользоваться не для того, чтобы украшать порок, но чтобы величать добродетель, которая и без слов блистательнее всего.
514. Схоластику Феодору.
На слова: аще алчет враг твой, ухлеби его (Рим.12:20; Прит.25:22).
Не знаешь ты, кажется, что новое любомудрие возвышеннее древнего совета, данного младенцам. Ибо правило, для тебя удивительное: аще алчет враг твой, ухлеби его; аще ли жаждет, напой его, — предписывает не что–либо крайне великое и отважное, но даже желаемое. Дойти человеку до такой крайности, чтобы возыметь нужду в сострадании врага, как я полагаю, тяжелее всякого бедствия и всякого наказания. Так признавали это многие, говоря: «не приму подаяния от врагов моих». Итак, если для тех, кто это делает сие согласно с их желанием, а для терпящих служит наказанием, то чему удивляешься? И особливо, когда это не простое благодеяние, но обращающееся в великое мучение. Сие бо творя углие огненное собираеши на главу его (Прит.25:23).
Итак, если дело само по себе обращается в наказание, да и делается оно с тем, чтобы прилагать новое мучение (не заслуживают внимания те, которые слова приточника объясняют так: «согреешь в нем владычественный ум и заставишь его воспрянуть»; ибо тогда Приточник не сказал бы о крайности голода, но повелел бы пользоваться сим во всякое время), то я со своей стороны удивляюсь не тем, которые так поступают, но тем, которые, видя врагов в благоденствии, не негодуют на них, но хвалят их и молятся о них, как предписывает новое любомудрие, говоря: любите враги ваша, добро творите ненавидящим вас, и молитеся за творящих вам напасть и изгонящия вы (Мф.5:44). Ибо там смиряет нужда, а здесь испытывается одно сердечное расположение. Если же и Апостол употребил древний совет, то для всякого явно, что слово его было к несовершенным.
515. Диакону Феодору.
Для чего Павел, сказав: хощеши ли не боятися власти, через несколько слов говорит: воздадите ему же страх, страх (Рим.13:3.7)?
Не надлежало бы отвечать на письмо твое, потому что просишь без предварительных объяснений и доказательств истолковать апостольское изречение, которое с трудом объясняется и после предварительных и длинных рассуждений. Но поскольку вынуждает меня сила любви (тебе следовало бы рассудить, могу ли в коротких словах уловить убегающую от меня апостольскую мысль), то ответствую: сказанное Апостолом имеет такой смысл: если ты, будучи рабом, призван к вере, то не смущайся и не огорчайся, будто бы рабство повредит тебе в этом.