Ибо по какой причине человек жестокий, неумолимый, извлекающий для себя выгоды из чужих бедствий (каковы все почти темничные стражи), поручил темницу человеку самому тихому и кроткому, который не приобретал от сего никакой прибыли, но ласково добрым словом и советом врачевал скорби или справедливо, или несправедливо заключенных? Напротив того, в этом явно видна Божественная благодать, повсюду увенчивающая добродетель.
Начальствовал Иосиф и в царских чертогах, когда египетский самовластитель изменил самовластие во власть собственно царскую, потому что все, кроме имени, уступил Иосифу. Начальствовал над братьями и вторично, когда, не узнавая, что он брат, они воздали ему поклонение, как царю. Начальствовал и над Египтом, когда готовившегося к гибели сего питателя других стран питал по Божественному Промыслу.
Начальствовал Иосиф и сам над собою начальством самым высоким, оказавшись в уничижении возвышенным и при возвышении — смиренным, в постыдном — не раболепным, но свободным, и в благоприличном — самым усердным и неленивым.
Ибо, ни в отеческом доме, ни у Египтянина не вознесся он до безумия, видя, что все его любят; не изобличил госпожу в похотливости, в красоте своей имея достоверного свидетеля ее любви, когда на помощь ему готово было благорасположение господина, который за обвинение, требовавшее смертной казни, не наказав Иосифа даже бичом, вверг в темницу. Если же подумает кто, что Иосиф любомудрствовал по невозможности отомстить, пусть представит в уме, отомстил ли он, когда стал царем?
Итак, и оклеветанный не обличил, и заключенный в темницу, когда там вверено ему было начальство, не стал думать о себе высоко и попирать других, но, сколько мог, облегчал бремя их печали, заключая по себе и о них, что, может быть и они ввергнуты в темницу несправедливо, ибо и всем по тому, что испытывают сами, обычно произносить приговоры о других. Особенно навык сему Иосиф, повсюду представивший опыты добродетели, искушенный как золото в огне и показавший признаки своей доброты. И что говорю о пребывании Иосифа в темнице, где во всяком, не крайне бесчувственном человеке порождаются какое–то смиренномудрие и кротость, внушаемые или совестью, или самым местом! И в царском чертоге он ли в чем не был обличен, но и там показал ту же кротость, питая Египтян и к приходящим отовсюду простирая руку спасения, братьям же не только не мстя, но и благодетельствуя.
Вот добродетель, и раба соделавшая великодушным, и царя — смиренномудрым! Вот добродетель, во всем показавшая свои признаки! Вот добродетель, не униженная в бедствиях, но скромная при величии! Вот добродетель, не уступающая над собою верха похотливости и не огорчаемая клеветою! Вот добродетель, всем пользовавшаяся по–царски, а сластолюбием — самовластно! Вот добродетель, доведенная до необходимости говорить о себе и стыдящаяся высказать истину, будто бы сама на себя возлагает венец целомудрия! Ибо Иосиф не открыл о злоумышлении братьев и о любви Египтянки, но сказал: татьбою украден бых из земли Еврейския, и зде ничто же зло сотворих, но ввергоша мя в ров сей (Быт.40:15). Посему Законоположник и Покровитель целомудрия справедливо присудил ему венец, соделав его и у древних именитым, и для последующих родов досточтимым.
582. Чтецу Арсенуфию.
На сказанное об Апостоле: сосуд избран Ми есть сей (Деян.9:15).
Сосуд избран Ми есть сей, — сказал Христос о Павле, когда вручал ему апостольскую проповедь. Ибо Церкви Своей, за которую излиял драгоценную кровь Свою, не предал бы такому учителю, который бы в последствии не привнес от себя добродетель, соразмерную благодати. Не произнес бы и сего свидетельства, не усматривая в нем усердия, соответствующего величию дела. Ему угодно было, чтобы проповедь пронеслась повсюду, усиливаемая не только словом, но и нравственностью проповедующих. Чудеса могут дать место лукавому подозрению, а правая жизнь заграждает уста самому диаволу.
Посему, намеревающиеся не прилагать никакого попечения о правой жизни да не думают, что проповедь препобеждала только чудесами, потому что всему, что совершали и говорили проповедующие, содействовала и их жизнь, не представлявшая никакого повода к укоризне. Если бы и ныне наставники в жизни своей соревновали апостольскому житию, то, может быть, совершались бы чудеса, а если бы и не совершались, то жизни их было бы достаточно к просвещению видящих.