Искусный в борьбе пусть не судит о музыке. И кто весь свой ум истощил на изучение тел, тот да не учит о душе и да не берется доказывать, что душа есть стройное согласие стихий. Ибо если допустить сие предположительно (а думать так не станет никто из разумных), то, когда это действительно так, душа должна уничтожиться вместе с сею стройностью, лучше же сказать, вместе с телом. Если душа есть стройность, то она составляется в последнюю очередь, а гибнет — в первую. Ибо лира и струны настроенные создают стройность; но будучи расстроенные они на некоторое время существуют, между тем как стройность прежде уже утратилась.
А что скажет добрейший Гален о любомудром учении поэтов, философов, историков, по которому во всяком случае и непременно будут наказания на Суде? Какую награду придумает он живущим здесь правильно? Ибо ведущим такую жизнь до самого конца здешней жизни предстоят многие подвиги, исполненные величайших трудов и потов. Где определит Гален наказание тем, которые до смерти гоняются за всяким пороком и наслаждаются богатством и честью? Как истолкует читаемый у Гомера совет рассудка раздражительным: «терпи, сердце»? Как и сие: «душа остается, но уходит в аид»? Как и следующее: «Конечно, будет нечто и в обителях аида»? Есть, подлинно есть нечто и там. Почему же Еврипид, которого вы признаете мудрым, сказал: «Благо да будет тебе и в обителях аида»?
Почему душа, если она есть стройность, впадает в расстроенность и ведет нескладную, нестройную песнь? Ибо добродетель есть нечто складное и стройное, а порок — нечто нескладное и нестройное. Почему же думаешь, что должно хвалить занимающихся науками, если в них это от растворения? За что будешь порицать вдающихся в пустые художества, если они и этому наставлены природою? Почему осудишь обращающих в промысел благообразие тела, если и к сему склонило растворение? Как будет человек оправдываться в ежедневно бывающих переменах? Многие из тех, которые были своевольными возвысились до целомудрия; а многие целомудренные ниспали в похотливость. Конечно, растворение в них переменилось? Иные, будучи молоды и своевольны, в самом цвете лет возвратились к благочинной жизни, не от перемены при этом растворения, но от того, что исправилось произволение.
Но не говоря о всех бывавших переменах, чтобы не продлить письма, отложу их в сторону и перейду к возражению, которое Галену казалось сильным. Какое же это возражение? Если, говорит он, душа бессмертна, как это угодно Платону, то почему она оставляет тело, когда мозг очень охлажден, или иссушен, или увлажнен? Отвечая на этот вопрос, не стану обличать Галена в том, что часто ошибался он, когда по биению жил, которое, может быть, и называет он стройностью, одним он предсказывал смерть, а другим обещал жизнь, и первые оставались живыми, а последние умирали (от этого искусства, основанного на догадках, так далека истина!). Оставлю в стороне и то, что многих людей, приведенных в омрачение губительными веществами, не оставили души (так с охлаждением мозга не разлучается непременно душа с телом). Скажу следующее: божественна связь, соединяющая то, что весьма различается, и неизреченно общение бесплотной души с телом, и несказанно пристрастие бессмертной сущности к смертному орудию, как представляется это и самому Платону. Гален же дает видеть, что и понять сего он не в состоянии.
А сказано Галеном все для того, чтобы душа считала для себя важным иметь попечение о теле, не для расширения своего, если полнеет тело, но чтобы ей быть здоровою, так как, если не будет принимать на себя сего попечения, разделит с телом последствия его неблагорастворения по сочувствию телу, если не по изначальному и собственно душе принадлежащему повреждению. Ибо состояние неблагорастворения тела и упоение сообщают страдание и душе. Она же, якоже кормчий во мнозе волнении (Прит.23:34), приходит в смятение и, погрязнув в нем, не показывает уже своего знания, но, как утопающая, часто несется, куда гонит влага, произведшая волнение.