ЧАСТЬ ПЕРВАЯ - ИСПОВЕДЬ. ПРОЛОГ.
У меня не больше двадцати минут.
Всего двадцать минут – и лист бумаги в росчерках таблицы и мелких букв, и стиснутая ледяными пальцами ручка, застывшая холодным воском. Сейчас – так часто возвращающееся в последнее время чувство надорванности, вывиха разума, которое бьёт по полу чистенькой небольшой закусочной с неброским, не замечаемыми никем – кроме меня – названием кровавыми неровными лужами, расплывающимися в пятна Роршаха. Чёрт, если бы мне тотчас же приказали бы в них увидеть хоть что-то, я вряд ли был бы на это способен.
Театр только на вид так прекрасен в своей чинности и важности, и дыму так эстетично прикуриваемых сигарет, бережно обернутых корой мундштука, и в невинной чистоте актёров с их горящими глазами, в которых плещется опьянение сценой, идеей, словом. А на деле – всё совсем иначе, всё практически с животным безумием и яростью, и костлявыми боками с выпирающими под тонкой кожей синюшными сосудами, и с вульгарной улыбкой и слишком короткой для закулисья юбкой. И – почти что девчонка, которая тут же стыдливо зальётся румянцем и захлопнет дверь гримёрки прямо у меня перед носом, потому что ненароком застал её с мужчиной вдвое старше, который готов на коленях ползать перед ней, и за всем этим – роль. Это настолько изящно выворачивает наружу свернувшееся клубком самолюбие и хладнокровную жестокость, присущую едва ли не каждому, что не замечаешь, как подсознательно, ещё даже не думая ни о чем и представляя себя мессией, что несёт в театр что-то светлое, незамутненное и честное, вливаешься в этот хаотичный азартный бег, который приводит именно к этому состоянию.
Я совсем не уверен в том, что выбрал правильный путь.
Я не уверен, что хочу продолжать плыть в этот засасывающий, мрачно клубящийся раздорами круговорот, что напрочь сметает всю жизнь, оставляя только себя и свою пучину перед взором человека, который находит, в конечном итоге, вместо дома и семьи лишь беззубую воронку минутного успеха.
Не уверен, что это так уж прекрасно, по юношеским представлениям – когда на кончике ручки находится все немыслимо-безграничная в этот момент власть не просто над сценой, но – над судьбой, потому что, господи, разве мало видел я в своей жизни, какими способами себе выгрызают путь в главные роли.
Хуже балета, где тебе – шёпотом прокравшись за спиной – подложат в пуанты битое стекло.
Крою про себя благим матом и людей, которым взбрело вдруг в голову, что я могу неплохо справиться с постановкой студенческого спектакля, и дядю, который всё детство пытался привить какие-то идеалы и веру в высшее предназначение каждого, и себя, в конце-концов, потому что имел глупость и недальновидность бросить юридический и поступить в чёртов театральный, что так удивительно органично, как паразит, вписался в мою жизнь.
Но больше всего – первых, конечно; потому что, в самом-то деле, я привык уже работать с –относительно – взрослыми актёрами. Об их-то моральном состоянии уж точно можно не волноваться – хотя и прекрасно знаешь, что половина из них втайне ото всех и даже себя самих сойдёт с ума через пару лет. Но они, по крайней мере, отчетливо понимают, какова цена славы – особенно если это слава в пределах ничего не значащей для Вселенной одной человеческой жизни. А эти, из студенческого театра – всё ещё дети, и как бы они ни пытались из себя прошаренных, умудренных опытом и потасканных жизнью строить, осознание, во что они могут превратиться в итоге всё ещё плывет раздробленными щепками где-то в открытом океане надежд, мечтаний и не задетого ещё чувства собственного достоинства напополам с верой в свой один на миллион талант.
Десять.
Рука чуть вздрагивает, когда я касаюсь ручкой бумаги и вывожу ровно-тонкими чёрными буквами летящим под наклоном почерком название пьесы, и дважды подчёркиваю, будто вбивая в себя всю громоздкую проплешину пространства между буквами, которое обращается в пустоту зала. Перевожу взгляд вниз: ровно, почти как по линейке – действующие лица, и правее – только самое важное, только имена актёров, и я всматриваюсь в раскрытый ежедневник со столбиком имён, и понимаю, что это – несоизмеримо мало, и что от этого хаоса трещит голова, и что остро ощущается нехватка привычки. Что я всё ещё – что уж говорить о том самом вечере – по существу-то и не присмотрелся к актёрам, которые будто в каком-то ином, недоступном и несоизмеримо далёком измерении, хоть тогда и казалось, что чувствовал на кончиках нервов – лёгким осязанием, веточкой с тёрпким запахом липкого мёда у носа – каждого, и только потому так уверенно вывел это тонкими комментариями у каждого имени, как самый заправский перфекционист.