Я молчу.
Молчу, когда сажусь на место и поправляю ворот рубашки. Молчу, когда перебираю бумаги, и на сцене вновь воцаряется хоть сколько-то шумное оживление в подготовке к прогону в очередной раз. Молчу и тогда, когда чёртов мальчишка отходит чуть за кулисы, чтобы потом вернуться к положению, в котором мы закончили разговор. И только когда на лице юноши появляется привычная смазливая полу-улыбка, я, подняв на актёра взгляд, хрипло говорю:
- Вон со сцены.
Пустота.
И звенящее молчание, рассекающее сцену надвое, выхватывающее её из-под последнего невыключенного прожектора и отделяющее невидимыми нитями, сплетающимися в комок. Будто бы подмостки не здесь, а в шарике со снегом, какие обычно встречаются в сувенирных лавочках. Я откидываю назад голову, чтобы окунуться в плотное масло вечера и такого непривычного спокойствия, что совсем не свойственно театру.
Маскарад, или же хоть чёртов бразильский карнавал – что угодно бы подошло лучше, и смотрелось бы притягательнее в шлейфе красного шёлка на платьях и угольной черноте масок, и в отблесках от подвесных люстр, стекающих от потолка бриллиантовым пунктиром дождя; и не давало бы опомниться, и только глубже вгоняло бы в состояние прострации, когда ты можешь только двигаться, чтобы не увязнуть в своём помешательстве.
Мягкий стук каблуков – спасибо, что не по сцене – приближается, и отдаёт все отчётливее в ушах. Я даже вряд ли смог бы сказать, откуда он появился и как давно девушка стояла в проходе, прежде чем сделать первые уверенные, такие подходящие её раскованности шаги.
- Можно задать вам вопрос? – перекладывает она на другую руку короткую кожаную куртку, и присаживает рядом так, словно ей и вовсе не нужно приглашения, и, более того, она уже всё для себя сама решила. Откидывает волосы назад, обнажая бледную шею, и, сидя вполоборота, облокачивается на спинку кресла.
- Почему симбиоз? – о да, она возвращается мыслями к сцене – хорошо, чертовски хорошо – и цепляет оттуда по иголочке, впившейся в деревянный настил, слова, которые крутятся и крутятся магнитными бурями. От них не так-то просто отделаться, а голова у меня ватная, и в затылок всё ещё ударяет отголосками алкоголя. Отвечаю не сразу – хрипло, негромко выговариваю, и в эту секунду настолько напоминаю сам себе своего покойного дядю – но, наверное, сложно не быть похожим на человека, тебя вырастившего – что буквально чувствую, как отрываюсь душой от тела и замираю где-то за затылком в полном неведении. А затем падаю обратно, разбиваясь о гудение в висках:
- Не догадываешься?
- Догадываюсь. Но хотелось бы вашу версию услышать, - появляются ямочки от мягкой улыбки, и сейчас девушка, вроде, и мягче, и податливее, и не грозит всем своим видом вцепиться в шею первого же, кто на неё косо посмотрит, но что-то в ней есть змеиное, развращённое и грубое, как наждачка по коже.
- Потому что мы работаем на общее благо, грубо выражаясь. Если бы все старались стерильно и правильно отыграть персонажа, на выходе мы бы получили миллион примерно однотипных версий. Но, признайся, гораздо же интереснее открывать его каждый раз с другой стороны? Что для нас, что для зрителя. Опыт актёра, который накладывается на опыт персонажа, даёт по своей сути нечто замечательное – такое, что было бы просто глупо и нечестно оставлять в тени, - когда-то слабо верилось, что однажды я смогу заговорить вот так, смиренно-надрывисто, как на последнем издыхании, будто бы это – последнее, что я могу сказать сцене, и закулисью, и театру вообще. И в какой-то момент вовсе чуть отстраняюсь от неё, впившись в подлокотник и будто погрузившись в обрывистый экстаз, где меня ворочало и искажало, искало в других реалиях и не находило, потому что нигде бы больше я себе настолько «дома» не почувствовал.
- А вы тот ещё романтик, - смешок падает с губ ледяной водой, и меня не греет даже искра, промелькнувшая в её взгляде, и я мрачнею, оставленный этим состоянием ажиотажа под эгидой вдохновения, к которому так сложно воззвать и ещё сложнее повторить, однажды уже испытав.
- Спасибо, что не идеалист, - отрывисто киваю ей и прищуриваюсь, вглядываясь в темную скалу сцены – в конце концов, будь я кораблём, то давно бы разбился, погрузившись на самое дно и оставив на морском песке свои мокрые безвольные кости. И вдруг мне кажется, что там, за кулисами, кто-то есть, тот, кто был в коридоре в день, когда нашлось письмо.