В кармане вибрирует телефон, и я неторопливо достаю его, прищуриваясь и пытаясь сфокусироваться на имени контакта: настроенная до предела яркость ощутимо бьёт по глазам в темноте дворового вечера.
- Крематорий, - мягко выдыхаю в трубку и слышу прерывисто-нервный смешок по ту сторону провода.
- Этой шутке уже лет десять, придумай что-нибудь новое, - и фыркаю в ответ, закатывая глаза и поправляя сжимающий горло галстук.
- Это твоему ответу уже лет десять, - если бы ещё помнить, каким образом я вообще дошёл до неё, да так, что такая, казалось бы, глупость закрепилась в сознании и жизни настолько, что на что-то другое чёрта с два её променяешь, даже будучи человеком солидным и явно выросшим из того возраста, когда подобные приветствия считались чем-то объективно нормальным.
- Занят сегодня? – интонации выравниваются, и это уже привычнее слуху – так обычно, и уж точно гораздо лучше вписывается в образ мужчины в погонах и форменной фуражке.
- Не особо, но после репетиции, знаешь, устаёшь, как... - это моё «как» осталось висеть в воздухе, так и не подобравшись к сравнению, которое я с удовольствием бы и озвучил, но что-то щёлкало по кончику языка, интуитивно советуя его придержать.
- А на неделе?
- Будь у меня только репетиции, сказал бы. А так сейчас ещё надо сделать пару фотосетов для одной парочки.
- Не надоело тебе за копейки с этим возиться? А, точно. Ты же это у нас для души делаешь, – собеседник снова смеётся, и я начинаю хмуриться, чуть закатывая глаза, потому что вот так, навскидку, конечно, всё просто – щелчки камер и крохотная картинка в видоискателе, которую за часок можно подправить в редакторе с сотней таких же. Да вот только это всё не главное, и так, через трубку, я бы вряд ли смог бы ответить и хотя бы попытаться объяснить другу, зачем всем этим занимаюсь вообще.
- Хорошо, давай тогда так: когда найдётся свободное время, мы с тобой обязательно выпьем в каком-нибудь баре, за жизнь поговорим, все дела, - и звонок обрывается так же смазано, как и начался, и я ещё какое-то время стою, тупо уставившись в экран телефона, со стыдом признаваясь себе в том, что, похоже, из меня вышел очень и очень плохой друг.
Я как-то уже задумывался об этом, когда мы с Марком в последний раз виделись, и замялся на неопределённое время, со скрипом прокручивая в голове, как старую киноленту, всё связанное с другом. Тогда совершенно ясно вспомнилось многое из того, что можно датировать десятком лет назад или, наконец, годом назад, но всё сводилось на нет, едва стоило попытаться воскресить в памяти хоть что-нибудь из недавнего. Кажется, что и разговаривали-то мы не так уж и часто, причём обыкновенно это происходило по инициативе Марка: он скидывал фотографии с отдыха, с проектов волонтёрской деятельности, с концертов и выставок, каждый раз прикрепляя сообщения вроде: «В следующий раз ты точно идёшь с нами,» - и он действительно писал о том, когда и куда он собирается пойти в следующий раз, но я всегда оставлял сообщения непрочитанными ровно до того момента, пока не становилось слишком поздно и когда уже можно было писать отговорки вроде того, что был слишком занят на работе и потому встретиться, пусть и очень хочется, получится лишь минимум через неделю, а то и две. И таким нехитрым образом мы уже, по самым скромным подсчётам, общались месяца четыре точно, и меня не переставало удивлять безгранично-великодушное терпение друга, граничащее с наивностью веры в нерушимость человеческих отношений.
Открываю заметки на телефоне и долго пишу, и вновь стираю, и по кругу, пытаясь сформулировать предложение, но в итоге попросту набираю большими буквами, что нужно встретиться с Марком – будто стараясь убедить себя в том, что уделяю близким людям вполне себе приличную долю внимания.
Останавливаюсь в дверях, ведущих из коридора в гостиную – Ева гладит рубашки, задумчиво посматривая в экран телевизора, где друг друга сменяют упорядоченно-будничные политические новости – и облокачиваюсь о косяк, изучая её. Ухоженные руки, которые когда-то гладили бездомных щенков и подсыпали в их миски – одноразовые тарелки, оставшиеся со смен в шашлычной на набережной – дешёвый корм: на лучший денег не было, но, по крайней мере, верилось, что это уже лучше, чем сидеть да сетовать на несправедливость судьбы несчастных животных, не предпринимая ничего для изменения их положения. Угловатые плечи, натертые лямками тяжёлого рюкзака – вспомнить бы, сколько в нём литров было – во время перехода по горам Кавказа летом две тысячи девятого.