И вот теперь вся эта угловатость, ухоженность и редкая миловидность – в быту, в том, во что, опять же, перерастают все захватывающие дух приключенческие порывы, и раньше мне казалось, что влюбляться можно тогда – и только тогда – когда ветер, гуляющий на побережьях Средиземного моря, треплет её длинные тёмные волосы, развевая их, как искры от костра; когда в её глазах плещутся пески пустынь с барханами, когда её голос звучит звонче любой акустической гитары, что с таким трудом настраивается в походах, если у тебя нет ни слуха, ни музыкального образования.
Теперь же мне кажется, что чувства зависят от момента точно так же, как и вся жизнь: ты можешь влюбиться – ещё больше – сидя в «Старбаксе» и попивая горячий шоколад, сливки в котором уже расплылись из бархатистой горы в грязно-белое пятно поверх самого напитка. Когда приглушённый свет от люстры под потолком чуть отражается в её карих глазах, делая их похожими на кофе – когда несёшь его весенним вечером от кафе к дому, а на поверхности стаканчика отражаются редкие звёзды, глушащие нынешнее одинокое состояние.
Точно так же – когда у уголка губ видишь смазанный блеск мороженого и тянешься с салфеткой к её лицу, чтобы вытереть этот след. И, когда она оборачивается, чтобы спросить о чём-то обыденно-невинном, замираешь, чтобы не спугнуть эту робкую секунду, после которой пропадаешь с головой, окончательно и бесповоротно.
Сейчас, несомненно, происходило примерно то же самое: задумчивость в её глазах, наверное, была лучше любого осознанного во всей своей полноте предвкушения от поездки взгляда, устремляющегося в прохладную линию горизонта, скрытую чуть запыленным окном минивэна.
- Как репетиция? – я точно и не в курсе, хочет ли Ева просто заполнить сосредоточенную тишину между нами в момент ужина или же ей и в самом деле интересно; но спрашивает она это настолько оживлённо, что совершенно не хочется ни искать подвоха, ни устраивать его самому, потому что подвохов и игр, и масок с шелестящей упаковкой от фальши мне в этот день хватило.
- Я работаю со студентами, которые все как один думают, что именно у них тот самый талант, ну, знаешь, который ещё один на миллион. Только кто-то молчит об этом, а кто-то говорит в открытую. Так что сама как думаешь? – невесело усмехаюсь ей в ответ; и качаю головой, потому что всё это выглядит как самая настоящая жалоба, которым совсем уж не место в той сфере, что я выбрал; и так склизко-отвратно, словно признание самому себе в неспособности разобраться со своими проблемами.
- Тогда постарайся использовать это в своих интересах. Самоуверенный человек сделает всё, чтобы избежать демонстрации своей бездарности, - она отводит от глаз прядь волос привычным жестом и смотрит поверх моей головы. В фотографиях на полке над столом отражается смазанный отблеск ночных огней, и я пытаюсь раствориться в этой безмятежности, но делать это отчего-то так сложно и больно, будто биться головой о лёд в упорном стремлении окунуться под ледяную арктическую воду.
- Верно. Вот только это «всё» - одна сплошная, ещё большая ложь, - а я нисколько не хочу зарастать в ней и, тем более, давать это делать другим как бы им того ни хотелось. Часто кажется, что я распоследний эгоист, которому с чего-то есть дело до того, как всем жить нужно, и ещё – что мне бы попридержать своё чёртово мнение и хоть отворачиваться и уши затыкать наглухо, но не вмешиваться не в своё дело, потому что так скорее на себя больше негатива навлечёшь, чем благодарности.
- Ты сам тогда говорил, что это неплохая практика, - напоминает она, и мне бы очень хотелось окунуться снова в это морозно-разгорячённое состояние, когда только с улицы, только сжимая прохладными руками новенький сценарий на чистейших листах без единой помарки, и вчитываясь, и закрывая глаза, вычерчивая перед собой сцену угольно-чёрным эскизом; чтобы не избито, чтобы заново и – с таким же огнём.
- Мне так казалось. Впрочем, я уже в любом случае доведу дело до конца, - устало прикрываю глаза и слышу, как Ева поднимается и обходит стол, и кладёт руки мне на плечи и очерчивает их, и становится – совсем ненамного – но всё-таки легче. И кажется, что поутру всё станет ещё чуть лучше, чуть правильнее и яснее, а пока можно откинуть голову и отпустить и сценарий, и актёров, и сцену, что воспылала над разумом безумно ярким и горячим солнцем.