- Я не ожидал, что будет так хорошо, на самом деле. Они молодцы, несмотря на всё это. Так что это будет не самая плохая моя постановка.
- Ты говоришь так каждый раз, и каждый раз всё получается намного лучше, чем ты думаешь, так что не будь так строг к себе, - заканчивает она, и голос чуть приподнимается, и я почти физически чувствую, как уголки её губ чуть изгибаются в мягкую улыбку. Открываю глаза только когда ощущение её тёплых рук пропадает, и вижу, как она наливает чай и методично отсыпает себе четыре ложки сахара.
- Я просто объективен, - смотрю за её движениями, и подбираю слова – каждое так мучительно, через мутную воду в голове, которая смешала всё – и работу, и фотографии, и личную жизнь, и взболтала, обращая всё в сбивчивые, корявые обрывки из которых так трудно выловить хоть что-то связное.
Выдыхаю – тяжело, протяжно – и собираюсь уже спросить её о работе, хотя бы потому, что эту тему мы не поднимали уже давно, и, как мне всё казалось, Ева была этому не то что счастлива, но всё-таки благодарна, но она прерывает – не наигранно, переливчато вклинивая вопрос в недолгое молчание:
- Что у тебя за письмо на столе? В красном конверте, - такие вопросы обыкновенно задаются, когда ответ уже заранее известен, а от ответчика ожидается, разве что, подтверждение – зачастую – своей вины. Но я только пожимаю плечами, потому что надеюсь – пытаюсь, по крайней мере – на то, что Ева уж точно не тот человек, который будет обращать совместную жизнь в бесцеремонный акт откровенно плохой любительской актёрской игры.
- Понятия не имею, от кого оно, если ты об этом. Ну, разве что тебе вдруг скажет о чём-то имя Ло, - приостанавливаюсь на имени, словно ощупывая его и находя для себя его звучание каким-то округлым и неприступным, словно снова и снова выскользающим из рук, стоит его хоть чуть-чуть задеть.
- Фанатка?
- Очень смешно. Это какой-то поток сознания, честное слово. Я вообще мало что понял из написанного. Написала в конце, что время нас поменяет местами или что-то вроде того, - запинаюсь, потому что, положа руку на сердце, понятия не имею, о чём ещё можно рассказать, учитывая, что письмо-то, в самом деле, и есть поток не вполне связных мыслей, который только и трактовать надо часами – как будто на такую глупость есть время.
И всё-таки из головы это выбросить не так просто.
- Да, ещё в конце она написала, что, мол, судьба иногда меняет нас местами.
- Прости, но всё это какая-то чушь. Ты же не воспринимаешь это серьёзно, да? – она отпивает чай и закусывает шоколадной конфетой – хотя, казалось бы, куда уж слаще – при этом внимательно посматривая на меня. Точно, та самая практичная недоверчивость ко всему, ещё бы я про это забыл.
- Нет, конечно. Скорее всего, просто внимание привлекает. Но меня больше волнует, как она узнала, где я работаю, - на одном дыхании выпаливаю я все свои подозрения и волнения по поводу загадочной отправительницы.
- В смысле?
- Ты не видела? Там нет почтовых марок. Просто имя получателя, и ничего больше. Лежало на рабочем столе в студии.
- Я думала, ты убрал марки, ну или что-то такое, - теряется она, задумчиво смотрит в чашку и отставляет её. Прикусывает губу, а взгляд её растворяется, будто она исчезает, обесцвечивается и вворачивается в собственные же всепоглощающие мысли.
- Мне заняться больше нечем?
- А вот это уже интересно, - не обращая внимания на мой ответ, продолжает она, погрузившись в раздумья, и закрывает глаза, в задумчивости сидит так какое-то время, вдыхая аромат чая, которым, кажется, наполняется вся кухня, пресыщается запахом бергамота, и затем струящимся порывом через приоткрытое окно выходит наружу, растворяясь в вечере, опустившимся мягким чёрным пледом на крыши многоэтажек.
- Не думаешь, что это кто-то из твоих студентов?
- Они не мои студенты, я веду у них занятия только в этом семестре.
- И всё же?
- Я не знаю. Ключи только у меня и у вахтёрши, так что до занятия никто не мог прийти. Если только это не сделала эта замечательная пенсионерка, - я проговариваю всё это так, будто бы убеждаю в безвыходности положения самого себя, а не Еву, и даже не замечаю, насколько сильно сжал ручку кружки – так, что костяшки пальцев побелели от заметного напряжения.
- Или кто-то выпросил у неё ключи, - она устало подпирает лоб рукой и наклоняется над чашкой, так больше и не притрагиваясь к чаю.
За стенкой, в душевой, слышен переливчатый и беззаботный стук капель воды о кафель. Я лежу, положив руку под голову и перечитываю письмо с двумя загадочными буквами в подписи – и всё происходящее сейчас кажется столь необыкновенным и неестественным, что хочется ущипнуть себя и оказаться в каком-нибудь далёком цветастом детстве с его подорожником от любой проблемы и непоколебимой верой в то, что всё будет хорошо.