Слишком популярно, слишком пафосно, но – проникая чуть глубже десятка постановок и известности в театральных кругах – слишком близко каждому из этих ребят; и хотя пьесу эту они уже ставили, но – чуть больше пары лет назад. За прошедшее время они все попросту не могли не поменяться, и ещё отчего-то – был – уверен, что я эту пьесу – и актёров – понимаю многим лучше, чем прежний режиссёр, и уже в этот раз провала быть попросту не должно, учитывая даже то, что на заключительный этап подготовки на сегодняшний день осталось не больше полутора недель.
В конце концов, сложно – это всегда подсознательный вызов, усмешка самому себе глядя глаза в глаза с заочным пренебрежением.
Сложно – стало быть, обязательно к выполнению.
Я выдерживал их; доводил почти до точки кипения в эти дни, перерастающие своим временным массивом тяжеловесно-грубого ожидания в недели. Чуть слышно шелестя страницами старых книг, намекал туманно и пространно, и слова, обозначившие бы дату премьеры, что заставили бы сердце каждого из них щемиться в невыносимом предвкушении, так и просились с губ – и прямо вспышкой белой молнии в тишину актёрского класса, в чёрные одежды, в лица, что в напряжении застыли античными масками во время очередного тренинга – нового, того, что раньше с ними не делал, отчего-то считая унизительным повторяться, хотя со своими актёрами – в своём театре – частенько проделывал одно и то же далеко не раз и не два.
Пять.
Я вывел эти имена пять месяцев назад с таким видом, словно это – приговор и, положа руку на сердце, уже вполне готов признать, что, по существу, так оно и есть, и что если бы стены могли говорить – они бы обрушились на меня яростным, уничижительным хохотом и насмешками над верой в собственное превосходство, греющее душу мимолетной надеждой на то, что живёшь только ты, а все остальные – так, лишь загоняются в рамки властной, твёрдой рукой сильных мира сего.
Фанфаронство.
Ещё до того, как взглянуть в ежедневник, я инстинктивно предполагал, и только спустя пару чашек кофе – сквозь стены, сквозь стирающий кости бетон, о который ломаешь череп и крошишь зубы – осознавал, для кого предназначена эта роль, или вот та, кого нужно отвести в тень от взгляда жадно-испытующих и – лишь в начале – недоверчивых глаз. Кто так пылает, что свет нужно приглушить почти насильно, перемалывая искры в пепел и надеясь, что так пользы будет намного больше, чем если оставить всё в точности так, как было до.
Так сложно.
Мне ещё казалось в тот самый вечер, что, наверное, знай этот – говорят, уже с пару лет назад ставший там неформальным почти что лидером – парнишка, что за пьесу я выберу– он был бы уверен в том, что его выберут на главную роль, без вариантов. Я такое уже видел – потому что даже пара лет в театре превращает тебя в калеку с протезами вместо сердца и разума – и знаю, чем это кончается, если вовремя не осадить, не разверзнуть показательно пасть зверя, называющего себя искусством, хорошо уже ничего и никогда не будет.
Если бы только было больше, чем две минуты, чтобы закончить список. А, в общем-то, я бы, кинув быстрый взгляд на часы, дописал за одним именем ниже ещё несколько, в соответствии с эпизодическими почти ролями, кинул бы пару банкнот на стойку, а ежедневник и листы – в сумку, отошёл бы на пару шагов и – только заметив боковым зрением, что официантка пересчитала деньги и коротко кивнула – с негромким хлопком исчез за дверью – всё было бы в точности как тогда.
Да и сегодня – нисколько не лучше.
И было ещё пятнадцать – до репетиции, но я пришёл раньше, и ровной стопкой положил на стол в углу отпечатанные сценарии, а с ним рядом – список, будто, честное слово, праздничный подарок под рождественскую ёлку – сами прочитают, не маленькие. И со своим экземпляром пьесы прохаживался туда-обратно, делая последние пометки, что пришли в голову только-только по пути сюда.
Это так часто случается.
Эта пустота – сонная, выдержанная – сменяется частым сердцебиением и приливом прошлого, настоящего и будущего, что мешается в грязной палитре осени в хвосты мыслей, которые бы ещё успеть зацепить, пока они не отошли к кому-нибудь другому. Это – момент, когда я понимаю, что всё же нахожусь в точности на своём месте, и что всё – ничто по сравнению с тем, чему я так исправно служу и ради чего бросил на алтарь и свои нервы, и жизнь, и мысли, и в этот самый момент прокалывающий внутренности клубок противоречий и сомнений исчезает.