Всё происходит, как в чёртовом сне, и сон этот неудержимо затягивается намыленной душной верёвкой, которая коростой начинает покрывать шею и вибрирует под кадыком, и, наконец, вытягивается дохлым ужом под аллегро этюда на собственные туманные ожидания.
Хлопает дверь – я поднимаю голову и коротким кивком приветствую студентов; шуршание чешек по старым деревяшкам – я ещё хорошо помню, как от них пахло свеже-понурым деревом, разогретом до бьющейся сердцевины, когда пол только перестелили в начале семестра. Покашливание от стрекота табачного дыма в грудине, и всхлип с выдиранием связок до предела, и окрик – так банально-наигранно, что хочется вмазать актёру прямо тут, если бы ещё не знать, как это тяжело, как невыносимо густо в этих заезженных стереотипах о том, как человек ведёт себя в этой ситуации. Если не смотреть на бумажный выступ ровно посередине стола – то он почти такой же, каким я оставил его в день той самой репетиции, только вместо кипы сценариев лежит один экземпляр – мой личный.
И ещё – маленький красный конверт.
ПИСЬМО ПЕРВОЕ.
Стрелка часов не двигается.
Она остановилась, как толстая, черная, сонная муха на окне в знойно-удушливый день, и так, не отрывая тонкие шершавые лапки, осталась на нем, сварившись от невыносимой жары.
Время покрывает с ног до головы плотной пахучей вязью, напоминающей бабушкину шаль; я вспоминаю её кресло-качалку – впрочем, кресло лет десять как было уже далеко не её, да и самой бабушки не было в живых, но перед глазами всё так же ровно стоит бесхитростная картина обыденности двухкомнатной квартиры на отшибе города: взад-вперёд, взад-вперёд. Оно чуть качается, поскрипывая своим изношенным деревом по ламинату в комнате и чуть задевая купленный по акции двухцветный ковер, из которого давным-давно следовало бы вытрясти всю скопившуюся за год пыль. Кот млеет на жестких подушках, уткнувшись в мохнатую рыжую лапу мокрым носом – его урчание слышно за пару метров: оно сливается с шипящим – усердно, но тщетно силящимся заговорить – голосом плохо известного ему ведущего из радио на кухне.
Я протягиваю руку к органайзеру, и там только давно не пишущие ручки – кто бы мог подумать, что тут могут быть какие-то другие. Уже пару дней как всё пишу себе в заметки на телефоне, что надо бы разобрать и повыкидывать всё старьё, но только сон по вечерам стал слишком тягуч, и, наползая на отяжелевшие веки оранжевым киселем, не даёт ни единого шанса. А ещё сам я стал слишком ленив, засидевшись на одном месте слишком долго, в то время как в свои двадцать два дал себе пьяно-молодое обещание домом считать одну лишь дорогу с её грязно-брезентовым прицепом фур дальнобойщиков, мотелями, до которых, свернув с главной дороги, доезжаешь лишь спустя час, а то и два, несмотря на то, что указатель на плешивой, беззубой обочине убеждённо показывает цифру метров в четыреста; закусочными, в которых заспанная официантка угрюмо выставляет на липкий стол пластиковую тарелку с разогретыми в микроволновке блинчиками и пластиковый же стаканчик с землисто-сероватым кофе.
Я очень давно не пил настоящий зерновой кофе – но всё ещё порой ощущаю его запах у самого кончика носа – тот, который тонким ручейком бежит по горлу, обжигая верхнее небо и язык, переходит по венам к сердцу и накачивает его до предела, как старый, ржавый, но удивительно сносно ещё работающий насос из багажника отцовской «девятки».
Достаю из органайзера порванный с краю красно-желтый билет в кино – носил с собой всё время в паспорте, а потом попросту кинул в сердцах сюда. Нет чтобы выбросить – оставил мозолить глаза тупым, ноющим воспоминанием, которое ярким пятном выделяется на черноте пластика, и от одного взгляда на него болезненно разваливается внутри стакан с кипятком, обволакивающий, как полуночный огонь в камине хватает своими зубами страницы, которые никто уже никогда и никуда не отправит.
Тридцать первое марта прошлого года – так трудно ощупывать это вертящееся на языке слово «прошлый», хотя бы потому, что от него веет покореженной затхлостью и сыростью деревенского чердака; оно отпечатывается на уголках разума и темнеет, как старая фотография на солнце – и остаётся судорожно гадать, действительно ли всё это имело место быть. Воспоминания летят кругом, ворохом гусиных перьев, закрывая от взгляда песчаный берег с впивающимся в горизонт океаном, развороченным белой слепотой ещё не растаявших льдин.
Я продолжаю вертеть оба билета в руках, порывисто поднимаюсь и, приблизившись к мусорному баку, смотрю на них продолжительно и кидаю в чёрный непрозрачный пакет, как покойников. Не нужно быть слишком сентиментальным, чтобы от воспоминаний выворачивало наизнанку скопившееся внутри бежевое желе хаотичных и абсолютно не свойственных, непонятных эмоций. Очень хочется вычистить ножом пыль и труху из костей и подставить глаза голубому, как в сказках, небу, разрезанному на две части дымной полосой от заводской трубы.