Прохудившийся и теперь зияющий, как чайное ситечко дырами, вечер пропускает в себя дуновения мягкого серого ветра, и пахнет травой, морем и свежей резиной, что ты обычно чувствуешь, заходя – по случайности – в спортивный магазин.
В последние пару дней совершенно невозможно ни спать, ни читать, и оттого каждый вечер сводится к тому, что я сижу – а после постепенно сползаю на пол, где ждет металлическая банка с энергетиком – на диване с парой вмятин посередине, пока голова, наконец, не откинется назад и не увязнет в дымке черного сна усталости, длящегося не более, чем два часа, и всему виной чёртовы разноцветные конверты, что лежат на полке, где скапливается серым слоем пушисто-мягкая пыль.
Пару недель назад.
Всё началось пару недель назад – крутится строчка заевшей виниловой пластинкой.
Рассвет занимается с неспешностью ватно-бородатого старика, с трудом опирающегося на трость, трещины в которой породили свои борозды снизу и прорвали насквозь сердцевину дерева. Я закрываю глаза, надеясь пролежать ещё минуту в теплой пушистости пледа и тяжелого одеяла, накинутых друг на друга и укутывающих в сине-красную пелену, относящую далеко-далеко, в тоскливый, но неизменно манящий сон, о котором на утро невозможно вспомнить ровным счётом ничего.
Холод ламината отдает в колени, пронзая кости и доходит до спины, стягивая её жгучим ознобом.
На сером коврике для компьютерной мышки алеет письмо. Я выключил свет, уходя из зала последним, покачнулся на пороге, ухватившись за косяк и прислонившись лбом к внешней стороне ладони. Жарко, душно и откровенно неуютно, будто бы в спину вперился чей-то пристальный, неживой взгляд. Положил на конверт руку и посильнее прижал его к стопке листов, тут же отдёрнул её и, коснувшись вновь, обернулся – где-то в широкой, балахонистой темноте коридора послышались было шаги. Смахнул конверт на пол, а, подняв его и прислушавшись, уловил лишь гранёную, глубокую тишину, и тогда-то, сунув конверт, не читая, в сумку, мне на долю секунды показалось, что письмо это не только дышит и смотрит, но и вообще живёт необъятно-насыщенной жизнью, пылая и соединяясь тонкой красной нитью с моими капиллярами, а после переходит в вены, выпивая кровь до последней капли так жадно, как ребёнок глотает сок через трубочку.
Посередине размашистым витиеватым почерком выведено моё имя. Заметно, что ручка с самого начала почти закончилась, и отправитель вдавливал чернила в бумагу, которые, несмотря на все его старания, паутиной оставили на бумажной поверхности только слабый чёрный след. Нет ни обратного адреса, ни имени адресанта, ничего. Кроме того, нет и почтовых марок, из чего следует только один вывод – отправитель самолично – или, по меньшей мере, через кого-то – положил конверт ко мне на стол.
Неаккуратно разрываю конверт с краю – и звучит это в точности как смятая газета.
Беззащитное, вырванное из объятий конверта письмо, состоящее из полностью исписанного всё таким же размашистым почерком листа формата А4, что выглядывает из рваного края своей оболочки вязью букв. От бумаги веет женскими духами, в которых, чудится, есть и ежевика, и цитрус, и неизвестный мне букет цветов. Обыкновенно так бывает в бульварных романах, которые плотными рядами заполняют полки придорожных книжных магазинчиков, где на тебя исподлобья глядит полноватая женщина, которой уже хорошо за пятьдесят – настолько хорошо, что пятьдесят можно смело округлять до шестидесяти точно. У неё выцветшие пряди волос, по отросшим корням которых безошибочно угадывается натуральный цвет, и она часто делает вид, что ей-то, конечно, всё равно, на что ты-то ей сдался, господь с тобой.
Я пытаюсь вчитываться в строки письма, но взгляд спросонья то и дело перестраивается то на слово выше, то ниже, и приходится протереть глаза и подойти к окну. Солнечные зайчики отскакивают от стёкол и перемещаются на лист, дрожа и выхватывая ярким пятном пару слов, которые, наконец, начинают обретать связный смысл.
«Дождливый день, раннее утро, вечер – мне это вот нисколечки не интересно. Знаешь, совсем неважно, когда именно ты прочтёшь моё письмо, главное, что это, так или иначе, случится.