Между прочим, привет. Ты можешь называть меня, скажем, Ло. Почему, а? Ну, начнём с того, что у этого слова нет значения, да на этом и закончим. Собственно, так я себя сейчас и чувствую – пусто, без смысла и без значения. Впрочем, слишком много тебе-то знать об этом уж точно не стоит.
Ну вот, в общем-то, Ло и Ло, и всё, дальше – просто смотришь, глупо уставившись в лист. Думаешь, наверное, мол, «что за глупая, глупая девчонка». Тебе не кажется, что я слишком часто употребляю слово «глупая»? А вообще, стоит тебе сказать, что я не девчонка вовсе, мне уже двадцать девять.
Я не знаю, какой ты, в общем-то, меня представляешь: крашеной азиаткой с пучком на голове, перетянутом розовой резинкой. Или там, скажем, блондинкой с ослиным взглядом – как стереотипно! – в сдвинутых к кончику носа очках в бордовой оправе. Ты, словом, никогда не узнаешь, какая я, так что представляй себе на здоровье, я нисколечко даже не возражаю. Ты не узнаешь ни моего голоса, ни цвета глаз, ни моего личного списка «люблю-не люблю». Ничего. Ну вот, кроме возраста. И ещё нескольких деталей, но об этом позже. Впрочем, мог бы и догадаться – обратного адреса-то нет, увы и ах.
Ты знаешь, иногда монолог гораздо весомее и значимее задушевных бесед на кухне под водочку и золотые хиты девяностых. В первую очередь, потому, что ты не покривишь душой. Ты и сам, может, знаешь, что беседа – это притворство, почти гениальная актёрская игра, когда все делают вид, что интересуются тем, что на душе у другого, в то время как каждому хочется только о себе и рассказать. А вопросы... Что ж, видимо, это просто дань уважения.
И вот я здесь, честна перед тобой, с обнажённой душой – но, увы, не телом. (Ну хорошо, может, я и не совсем честная, но давай просто не будем обращать на это внимания, хорошо? Так сейчас все делают)
Впрочем, можно ли называть честной ситуацию, когда я знаю о тебе гораздо больше, чем ты – обо мне?
Хотя, понимаешь ли, я до сих пор не понимаю, что это за слово такое, «честно». Вот иду я по миру, голая душой и оторванная от ощущения реальности дешёвым полу-спиртом и подумываю о том, что нет тут ни единой хоть малость завалящей честности, хоть ты всю кожу с себя сдери до крови и выкини её грязным дворняжкам. Нет её, слышишь? Вот хотя бы даже в барах, где пьяница, что приходит туда каждый вечер, разбивает бутылку дорогого – и, конечно, разведённого для экономии – пойла о голову юнца, запорхнувшего сюда по неопытности (и, конечно, злосчастности первой неудачной любви, заканчивающейся утопанием в собственных слезах и псевдотерзаниях).
Где справедливость? Я смогла бы, быть может, увидеть её, стоя у окна в небоскрёбе в центре города и всматриваясь в загнивающие в безработице, голоде, нищете окраины, в которых вечером невозможно безопасно пройти по собственному двору. Как будто в девяностые вернулись, честное слово. Нет, знаешь, наверное, эти окна так запотели золотом, что через них невозможно разглядеть и вот хотя бы даже этот твой театр через дорогу.
Нет справедливости и в наших положениях, представь себе, а. Вот возьмём хоть тебя, к примеру – ты живёшь себе преспокойно с хорошенькой женой в здоровской квартирке с высокими потолками, наверное, и закрывающими половину стены рабочего кабинета дипломами и наградами, шикуешь там на своих помостах, за сценой, ну или где ты там находишься обычно. Мне же говорят: «Ло, ты – грязь, и жизнь твоя – грязь,» - конечно, это значит, что я всего-навсего расплывчатый песок, глина на подошве дорогущих ботинок. Ещё – что я вся, до слипающихся комков органов, насквозь, крепко пропитана тиной и тухлой рыбой, доставаемой из помоек на десерт. Впрочем, знаешь, я не особо думаю о таких деликатесах и просто стараюсь не помереть с голоду, в то время как ты вот ещё выбираешь, сидя в тёплом ресторане, между вином восемьдесят четвёртого и восемьдесят шестого года.
У тебя есть всё, а я каждый день медленно, но верно подыхаю.
Но знаешь, в чём состоит главная ирония жизни?
Иногда она меняет нас местами.»
Я лениво потягиваюсь, заводя за спину длинные руки; застегиваю пуговицы белой рубашки, подхожу к жене сзади и целую в шею, слегка прикусывая тонкую кожу – через неё просвечивают вены, и видно, как быстро-быстро бьются жилки, и всё это на виду, всё это натянуто до предела, до ужасно-великолепной прозрачности, в которой есть одновременно что-то мрачно-смертельное, приправленное сверху толикой таинственности.
По квартире – солёный запах жареного бекона с яйцом, и ещё кофе, который вот-вот, кажется, выбежит за края турки. На электрической плите – пара небольших и подсохших тёмных разводов. И всё красноречиво говорит о том, что это – утро, я и она – более чем реально.