Ева, если говорить откровенно, вообще едва ли относительно хозяйственна, но её это вряд ли хоть немного беспокоит, потому что грузиться ей, в общем и целом, есть чем, а потому прибавлять к этому тягомотно-бытовые заботы было бы, по меньшей мере, очень глупо.
Она затягивает мне галстук – уголки губ мимолётно приподнимаются, нарушая целостную сдержанность её лица – прислушивается к монотонному жужжанию холодильника где-то на кухне. Спрашивает, как обычно, хотя, боже, ей бы давно стоило знать ответы на свои вопросы и, честное слово, из-за этого у меня иногда складывается впечатление, что наша совместная жизнь попросту превратилась в череду одинаковых, безнадежно-счастливых дней, что было бы довольно неплохо, если бы не наша вечная обоюдная боязнь скуки, которая с годами, вроде бы, незначительно, но бесповоротно притупилась.
- Сегодня снова репетиция допоздна?
- Да, - и я уже всерьёз подумываю о том, чтобы купить ей календарик, обозначив там дни, что провожу в театре, а ещё дни прости-дорогая-но-сегодня-я-с-парнями-пойду-в-бар и дни-предположительно-не-трогай-меня-ни-в-коем-случае.
- Послезавтра тоже, - и уже знаю, что она скажет.
- Не говори, я всё равно не запомню, - опережаю её совсем немного, и она даже не заканчивает фразу и мягко толкает в плечо, качает головой, и её тёмные волосы чуть выбиваются из высокой причёски, рассыпаясь неровными тонкими прядями.
- Виктор, - с укором скрещивает руки на груди и строит из себя фам-фаталь – если бы только это не было так близко к правде, которая иногда – кажется – за стеклом, за мутными разводами акварели по воде, накрывающими каменистое дно эфемерным гладким рисунком, который собьётся от робкой ряби.
Кидаю тридцатку мелочью в автомат с кофе, смотрю на отражающий яркий солнечный свет циферблат часов и оттягиваю ворот тесной для настолько жаркой погоды рубашки, и чуть наклоняюсь, увидев, что коричневый бумажный стаканчик замялся, и горячая струя кофе льётся мимо. Наконец, как в ироничных мультфильмах двухтысячных, словно довершая насмешку, стаканчик запоздало-драматично падает из держателя. Ругаюсь про себя, засовывая в карманы брюк руки резким жестом обиженного целым окружающим миром человека.
Их приходится ждать дольше обычного, хотя буквально пару часов назад девушка по телефону, растягивая гласные и утопая, кажется, в нежном бархате своего голоса, заверяла, что они железно будут на месте к обозначенному времени.
Они выходят из белой машины – сколько раз уже видел это, и каждый раз не перестаю удивляться, точно как в первый.
Двое, как это частенько бывает, причём двое – понятие не столь обобщающее в этом случае, сколь объединяющее, потому что они действительно, не в пример многим, выглядят как части единого целого. Женщина – чёрт возьми, никогда больше не видел ничего подобного в своей не такой уж короткой жизни; закутанная в не по размеру длинное чёрное – хотя обычно о вещах такого цвета говорят «маленькое» - платье, переходящее в зелёный шлейф, струящийся вниз и задевающий асфальт. Она худая, если не сказать «костлявая», с пальцами пианистки – такими, которым обычно очень не хватает надетых поверх перчаток. Мужчина – просто-напросто небывалое её продолжение, с этими его зелёными замшевыми ботинками и зелёными брюками, и чёрной рубашкой, открывающей распахнутым воротом его бычью шею с выдающимся кадыком. Ветер слегка развевает подол платья женщины так, что снизу оно касается оксфордов её мужа и кажется, что это один человека перетекает в другого не только своей физической формой, но и духовной. Я вижу это по тому, как они двигаются, как её спутник повторяет, чуть изменяя под себя, восхищённые – в городе, однозначно, не так давно – движения рук женщины, и как она наклоняет голову так же, вот точно так же, как он, но гораздо более изящно, в своей манере, и я смотрю на них, и к горлу подкатывает какой-то неизвестный доселе комок то ли нервозного ожидания, то ли до странного неуместной зависти.
Отлично знаю, что так не бывает, чтобы двое – точно как продолжение, но вот же она, реальность, и я смотрю на них, и всё это – точно не сонливая двухмерная картинка. Но отчего-то кажется сиюминутно, что я попал прямиком в разномастно-красочную сказку, в который абсолютно и навсегда неуместен в своей деловой рубашке и чёрном галстуке, и вместо этого вот бездушного фотоаппарата у меня в руках должны быть хотя бы кисти и палитра.
Театр – да, это мощь, это бездна, сгустившая над всем и каждым краски, что разнесёт по ветру прахом отголоски впечатлений, которые в реальности вряд ли испытаешь. Фотография – уже совсем другое, это – как раз попытка ухватить, урвать даже эти самые впечатления, умножить их до целостного беспорядка серии снимков.