Всем так нравится плёнка – а, впрочем, может, попросту это вдруг стало модным, настолько, что говорить о своих личных вкусах было бы минимум дурным тоном, а максимум – наиболее лёгким способом показаться грубейшим невежей.
Они в объективе смотрятся ещё лучше, слишком органично, слишком вписываются во всё это, и, кажется, будь даже за их спинами самая пыльная и выгнутая вверх железными прядями стройка, а не дымка городского парка, они бы и туда за секунду вошли неотъемлемой частью картинки.
- Сколько по времени будете редактировать, вы говорите? – она заглядывает едва ли не вплотную мне в лицо, откидывает со лба сбившуюся кудрявую прядь, и снова кажется, что я принадлежу не их миру, не миру-в-котором-мы-сейчас, потому что они создают какую-то совершено особую атмосферу своих отношений, которая поневоле захватывает и, пусть и небольшую, но часть окружающего мира, и кажется, что это разделяет меня надвое, и что тот большой, стойкий, систематичный мир, живущий по кодексам, законам и прочим бумажным шалостям, даже на малую долю не столь же прочный, как мир этих двоих.
- Недели три, - странно говорить это, потому что создаётся впечатлений, что им-то совершенно точно материальное ни на йоту не интересно, и спрашивают они это только потому, что так обычно и должно происходить, а я вот такой низкий, мелочный с этими своими графиками и репетициями, и сроками, и ещё бог знает с чем, раскиданным в колонки ежедневника.
- Нас устраивает, - она любовно глядит снизу-вверх на скрестившего на груди руки мужа, и он смотрит на неё так же, но буквально секундно, а потом добавляет:
- Но мы, конечно, хотели бы сделать фотографии в студии и, может быть, ещё в каком-нибудь местечке, как думаете?
- Конечно, - и я прикидываю в голове, что берег Финского залива – это уже настолько приелось, что отдаёт глянцеватой пошлостью избитости, что Таврический – это тоже слишком уж обычно, и что им бы подошла закипающая буря индийского полудня, в которой соединяется и мускат с карри, и масло, и духи с древесными нотками, но где её возьмёшь здесь и сейчас, в конце-то концов, и повторяю заторможено:
- Конечно. Завтра, если вы не заняты?
- С удовольствием, - она улыбается широко и открыто, откидывая сбившиеся пряди волос назад и собирая их непринуждённым жестом в небольшой низкий хвост, и тут же выпуская его, и на свету цвет играет, разливаясь в крохотный живой пожар.
Я долго не могу найти на парковке место, и кажется, что именно в этом районе, в неистовом желании хоть чем-нибудь заполнить свои непутевые выходные, скопился весь город, опустел, оброс слоем жира вперемешку с пылью и погребенным где-то в низинах чувством неудовлетворённости как собой, так и окружающим миром, коим все отчего-то в последнее время стали пренебрегать, особо не вдаваясь в изящную подробность, что мир-то есть, по сути, отражение самого человека, и только его; и никто более в него не вмешивается и не нарушает его стройный и ничем не примечательный покой.
Приходится долго возиться с молнией, скрывающей ехидной раздутой улыбкой широченное кожаное нутро чёрной сумки; перебираю бумаги больше для того, чтобы хоть чем-то руки занять, и вскидываю глаза на своё отражение – разбитое, будто мерцающее от напряжения.
Идеалов не существует.
Они попросту не должны существовать в этом чахлом и больном, обветренном и потрескавшемся мире; они – только если на задворках, где – смотри в любую сторону и всё равно не увидишь шпилей, стекла офисов и уродливых коробок высоток. Или же – в венах, артериях, прямо под ноющим сердцем, чтобы навечно только для себя и никого больше, запереть в этой узкой тёмной комнатке два на два метра, которая никогда не знала света даже в виде самой тонкой и невзрачной свечки, капающей воском на холодные пальцы почти что мертвеца.
Я смотрю на отражение взглядом выброшенной на берег рыбы – и мыслями обращаюсь к смерти, которая вот-вот, и вдруг предстанет перед мной развратно-вишнёвым призраком – с этой полу-улыбкой отчаяния больной старухи за рулем автомобиля забвения – что вынесется на дорогу уже машиной совершенно другой марки, другим водителем и с другим рёвом пробьёт себе запечатанное тёплым асфальтом будущее, только вот уже у этой старухи, наверное, была и нормальная работа, и нормальная семья, и – прямо сейчас – нормальная старость.
У неё всё было нормально.