А вот я особо и не в курсе, нормально ли всё, что происходит в моей жизни.
И от этого бессилие вливается с привкусом выдержанного коньяка в надорванное горло, связки которого каждый раз в исступлении срываются на репетиции. В который уже раз отчаянно завидую актёрам, которые могут закрыться, которые могут сбежать, которые, в конце-то концов, могут быть кем угодно, но только не собой.
Я готов был клясться чем угодно, что уж сегодня – в эти пару часов, что отведены до начала – точно не загляну в бар, даже на минуту, даже поздороваться. Но вот он я – с несущимся по организму виски, который ударяет в голову похлеще любого оркестра, что оглушает тебя на премьере спектакля, когда, совсем как охотничий старый пёс, выжидаешь, чуть ссутулив плечи, так близко к сцене за кулисами, насколько это возможно вообще – стоял себе преспокойно под типично-вроде-как-ирландской зеленой вывеской с точно такими же типичным названием и рыжебородым хозяином, что курил совсем рядом, и это всё было бы даже весьма забавно, если бы не было так отвратительно – и, в первую же очередь, это распространяется на меня самого.
Выпил всего немного, но почти готов выговорить бармену всё – и насчёт потерянности, и проклятии, которое на все две сотни процентов нависает фантомом то ли оперы, то ли уже всё-таки театра, и что чувствую себя совсем уж опустившимся, и, будь моя воля, был бы не прочь сейчас напороться на чей-нибудь нож в ближайшем переулке, потому что режиссёр – это, в конце-то концов, далеко не расчудесная сказочка, где у тебя вилла, и счёт в банке, и жена-модель, это –тягучая и горькая, и растекающаяся по груди кобальтом и ртутью смесь разочарований и дикого, предсмертного сердцебиения перед премьерой. Да и не только, потому что исключительно себя и чувствуешь за всё ответственным и повинным, и этот груз слишком сложен, потому что о таком обыкновенно не предупреждают, такое только на своей же шкуре и прочувствовать надо, чтобы хоть частично понять.
Я не имею ни малейшего понятия о том, насколько это правильно – вот так быть вечным судьёй, и торгашом, и садистом, и кто ж знает, кем ещё, но, по крайней мере, точно уверен в том, что неправильно – это оставлять актёров – тем более эти вот студентов-любителей – вот так, в состоянии достигшей уже наивысшего пика изможденности, измученности и отвержения – в том числе, и самими собой. И потому рвусь на части, убеждая себя, что уйти не могу, не сейчас – ну что там, всего только пару недель продержаться, а потом вернуться в свой театр, бог с ним – но, честно говоря, никогда и не стал бы при всём своём желании, даже будь оно предостаточно сильным.
Врываюсь в закулисье, внося с собой первые капли дождя, затекающие за ворот рубашки и оставляющие неприятный холодок на шее. И первое, что слышу – тихую ругань за стеной, в гримёрке, откуда за мгновение – чтобы пронестись в шаге от меня – вылетает девушка с глазами из самого обжигающего льда. От неё исходит тот самый невидимый жар вытянутой до предела, до самой надоедливой вычурности скрипичной партии, что представляет собой в отблесках такой чистый, невинный и беспомощный женский отголосок – и она представляется слишком возвышенной для этого накуренного нуара театральных застенок.
Но её лицо отмирает в мгновение, изводится внутренней кислотой, которая плещет через кожу, и рот, и зрачки. Губы кривятся в неприкрыто мстительную ухмылку, которую девчонка кидает через плечо на медлительно, ненавязчиво заполнившего вход в гримёрку молодого человека – та самая звезда, которую следовало чуть загасить.
Если бы только всё было так просто.
Парень небрежно суёт руки в карманы и бесхитростно-нагло смотрит мне в глаза – вдвойне неприятно. Посылает девушке – она только-только успевает вскинуть в его сторону средний палец – воздушный поцелуй, и хлопает дверью в гримёрку, прижимисто, со вкусом. Если бы только сейчас драма нужна была здесь, а не на сцене, вышло бы замечательно.
Каждый искушается, увлекаясь и обольщаясь собственным, в первую очередь, эгоизмом.
От эгоизма непрестанно веет чем-то горчично-терпким, и резким, и пряным, и красной поволокой заливается в подрагивающие веки. Это – как танец на углях, выжигающих далеко даже не тело, но душу, бередит не смеющие затягиваться раны; и я даже когда-то сопоставлял на грани с этим увлечение театром.
Но последнее – это на кончиках пальцев; на грани сумасшествия и безумной воли к жизни, что в итоге, по сути своей, сводится к одному и тому же ополоумевшему горячему взгляду и прерывистому дыханию, сбившемуся в гонке за ещё одну минуту пребывания здесь и сейчас.
Я компульсивно обвожу взглядом почти мёртвое пространство ещё почти пустого театра – не считая остановившихся за моей спиной пары случайных зрителей из всё тех же студентов – и посылаю гневный – пополам с усталостью – взгляд в спину девушки. Потому что чёрт бы, в самом деле, побрал этих студентов, которые, быть может, разбегутся в который раз, но случится это уже за день до премьеры, и оттого сыграют из рук вон плохо, что ещё раз их невыгодно отличит от крепких профессионалов, которым и чувства, и мысли вне сцены во время спектакля побоку, а пострадает только моя и ещё раз моя репутация, но кому до этого дело есть, в самом-то деле.