Смотрю на сцену из середины зала – так, чтобы было видно всё, чтобы узнал, если – когда – что-то пойдёт не так, ведь это всё – не более чем дурацкое, дышащее своей холодной незаполненностью предисловие, затишье перед бурей. Медленно, по человеку, в зал начинают втекать люди – со всей степенной развязностью, что каждый раз бурлит кипятком где-то на задворках души у каждого второго при случайном или не очень соприкосновении с искусством – сначала по одному, а потом маленькими группками, образуя собой цветастый вихрастый туман, в котором так много лишних слов, что, кажется, можно и захлебнуться.
Я чувствую себя до жути странно – так, словно вовсе не должен находиться здесь.
Это непривычно, рвано и скомкано, и ещё чувствуется легкий безмятежный драйв, который вкачивает в жилы недавно выпитый алкоголь – не так много, чтобы забыться, но достаточно, чтобы на секунду умереть и перестать быть собой. И в этот момент между мной и появляющимися на сцене уже в чёрном актёрами протягивается дрожащая стальная струна, вибрирующая и гудящая на своих частотах и однотонно аккомпанирующая только первому акту этой глубинной самоотдачи.
Речь смазывается, потому что всё внимание, прожектор моей сцены – только на пластику, на мизансцены, на то, как, а не что говорят, потому что выучить да произнести верно пару предложений каждый дурак может. Снова – взгляд на девушку, которая после своего эффектного выхода из гримёрка выглядит почти – почти! – преспокойно, потому что главная женская роль в этой пьесе отведена ей, и, исходя из всех мыслимых законов драматургии, сейчас – введение персонажа. Вот сейчас она явится миру в софитах собственной мятежной души, что бьётся о клетку рёбер, а я ей в этом помогу, как же иначе.
А рядом выбивается рыбой в сетях всё тот же парень, и ему, наверное, кажется, что он своими выломанными, выстраданными движениями привлекает к себе внимание, перетягивает его от центра – и в его скромный уголок, где ему бы сидеть и помалкивать до точки невозврата. Но сколько бы мы не бились о колкую стену невнимания и непонимания, каждый раз возводящуюся на этом моменте, из репетиции в репетицию происходит одно и то же.
Талантлив – порой кажется, что слишком талантлив, и ему бы научиться не плескаться в этом, а наносить штрихами, пробовать уже и в узде себя держать, потому что неогранённый талант порой опаснее самой отвратительной бездарности.
Я поднимаюсь резко, порывисто – и иду так же, огибая зал через последний ряд. Подхожу к нему, замираю на пару секунд в нескольких шагах за спиной, и это – тот самый момент истины, когда ты чётко понимаешь ту самую связь, что возникает между актёром и режиссёром, начиная с листа с ролями. Тот момент, когда ты становишься или никем, или божеством в глазах напротив.
Ещё один шаг.
И ещё – пока не опускаюсь на пол рядом с ним, на расстоянии чуть меньше вытянутой руки. Я нисколько не уверен в том, что хочу или хотя бы должен сказать, и не уверен, что тем самым не оттолкну от себя ни этого парнишку, ни других студентов, но – сделать что-то нужно, потому что если так будет продолжаться и дальше, то только усилится неспособность его как актёра принять в себе болезнь – а за ней и медленное увядание.
- Отвратительно, - гремит в воздухе отголоском взорвавшейся пиротехники. Он вскидывает глаза на меня, человека, который при всех заявляет о его полной неудаче, и парнишка теряется, кривит губы – лишь на долю секунды – и смотрит поверх. Мечется взглядом, сквозит показным спокойствием, в котором – надтреснутая оболочка, расходящаяся по швам уверенность в себе.
- Вы первый, кто мне об этом говорит, - лениво приподнимает он уголки губ, совсем как когда стоял на пороге гримёрки и смотрел на обращенный к нему неприличный жест. Это всё – такая уже обыденная и непрочная броня, замаранная в беспечном открытии бреши личных обидок и глубокой неуверенности, что залегает намного ближе к поверхности, чем юноше хочется надеяться.
- В самом деле? – голову набок, приподнимаю бровь и продолжаю буравить его взглядом, не мигая, не отводя глаза, пока не отведёт собеседник, пока вокруг не станет чуть прохладнее, чем обычно – пока на сцене не потемнеет от напряжения в глазах, пока не станет так тихо, что будет слышно биение сердца, которое всегда было и будет слишком хорошим показателем нервоза.