Иногда они с товарищами дарили местной малышне игрушки и всякие мелкие безделушки, и, глядя как дети улыбаются, Эмма чувствовала себя Санта-Клаусом, она слушала заразительный детский смех мальчишек, игравших в футбол, и понимала, почему старина Ник всё еще не бросил свою работу. Иногда они помогали местным восстанавливать обстрелянные школы и другие здания, и тогда каждый кирпич, положенный в кладку, казался Свон маленьким шагом в лучшее будущее для этой страны и этих людей.
Эти моменты своей работы Эмма любила, но, к сожалению, гораздо чаще девушка сталкивалась с другой стороной своей профессии, той, что не давала ей сомкнуть глаз ночами, той, что как раз и обеспечила её опытом для повторной отправки в Багдад. И, честно говоря, она легко без нее обошлась бы.
Поступили новые разведданные о местоположении боевиков, и Эмма попала в число тех пяти тысяч счастливчиков, которые должны были найти их и обезвредить. Когда неделю назад, ещё в Джорджии, им это сообщили, Свон и её сослуживцы лишь кивнули. Они покинули конференц-зал с одинаково непроницаемыми лицами, приученные не обсуждать приказов. Но в глазах у глядящих перед прямо перед собой солдат, и у мужчин, и у женщин, читался один и тот же вопрос: «Как же сообщить об этом близким?»
Эмма чувствовала себя так, будто её внутренности завязались узлом, и могла думать только о том, что, видимо, возвращение в Сторибрук случится позже, чем она надеялась.
Нил был сам не свой, она никогда не видела его таким расстроенным. Обычно не унывающий, он в этот раз забился в самый дальний угол казармы и долго говорил с Тамарой по телефону.
Наверное, он еще не скоро увидит своего ребенка.
Почти весь вечер мужчина молча смотрел на снимок УЗИ, а потом, одолжив у Эммы пару листов бумаги, сел писать письмо своему еще не родившемуся сыну или дочке.
- Надо ведь что-то сказать ему, если со мной что случится, правда? – пояснил он, отвечая на вопросительный взгляд блондинки.
Сама девушка выплеснула свои эмоции, оттачивая в спортзале навыки рукопашного боя. Ей всегда было сложно сдерживать свой гнев, и кипятиться она начинала быстрее, чем остальные. Конечно, она ожидала что их отправят в Ирак второй раз, это было очевидно, но, в глубине души, Эмма надеялась, что её эта участь минует. И она была просто в бешенстве, хоть и понимала, что это неразумно. Так что Свон выпустила пар на занятии по начальной боевой подготовке, отправляя в нокаут новобранцев одного за другим и заставив их раз и навсегда забыть мужское убеждение, что «девчонки не умеют драться».
Вернувшись в казарму, она сразу вырубилась, погрузившись в сон без сновидений, но, даже спящий, ее мозг не переставал прокручивать в голове мысль, что на следующей неделе она сядет в самолет, летящий в Ирак. И утром Эмма первым делом позвонила Реджине.
Блондинка едва заставила себя набрать номер. Если Эмма сообщит об этом Реджине, придётся и самой поверить в неизбежность отправки. Но ей хотелось, ей нужно было услышать успокаивающий бархатистый голос, уверяющий, что Миллсы будут ей писать и рассказывать, что с ними происходит, что Реджина будет ждать её возвращения.
Реджина только пришла в мэрию, когда раздался звонок. Обычно Эмма не звонила брюнетке на работу, но сейчас желание услышать её было слишком отчаянным. Их соединили по частной линии, и девушку накрыла волна облегчения, когда из трубки раздалось хриплое:
- Эмма?
- Хэй.
- Эй. Как ты, солдат?
Эмма вздохнула, взъерошив волосы.
- Эмма? – озабоченно переспросила Реджина.
- Нас переводят, – девушка произнесла это быстро, надеясь, что так будет легче. Два слова, и мэр Сторибрука застывает, как громом пораженная.
Повисло молчание, нарушаемое только стуком сердца в ушах. Эмма не была уверена, слышит она свое сердце или сердце Реджины, или оба они бьются теперь в унисон, но этот звук утешал ее, почти успокаивал, как будто время застыло на несколько мгновений.
- Когда? – голос Реджины был напряженным.
- В следующий вторник.
- Во вторник? – ахнула Миллс. – Но ведь это меньше, чем через неделю!