Он просто констатировал факт. Реджина открыла рот, собираясь возразить, но поняла, что не хочет отрицать этого.
- Она… Эмма… Мы ведь с ней не разорвали отношений.
Господи, она не может отпустить. Реджина застонала, досадуя на себя, и, допив вино, резко поставила бокал на столик. Уже не в первый раз она жалела, что чувства нельзя просто выключить одним щелчком. Может быть, тогда голова перестала бы кружиться хоть на секунду.
- А ты? – хрипло спросила она.
- Она всё ещё моя сестра, – просто ответил Август. – Я не мог защитить её ото всего на свете, это нормально.
- Господи, ты и правда ходил к мозгоправу, – криво ухмыльнулась Миллс. Она снова наполнила бокал и задумчиво покрутила его в руках. - Ты ходишь? В эти группы психологической помощи?
- Был один раз.
- Хочешь, чтоб я тоже пошла? – усмехнулась женщина.
- Реджина, это ведь для всех по-разному проходит. Может быть, ты там встретишь кого-то, кто тебя зацепит. Не узнаешь, пока не попробуешь.
Впервые в жизни Реджина последовала чужому совету без возражений, потому что Генри всё еще оставался самой большой проблемой. Часто, когда Август приходил к ним на ужин или навещал по выходным, она, заглядывая в детскую, видела, как мальчишки рисуют или играют в настольные игры, и слышала, как Бут рассказывает Генри про младшую сестру.
- Эмма всегда жульничала, когда мы играли в «Змеи и лестницы»*, - вспомнил он как-то. – Она всегда говорила, что слишком крута для настольных игр, но всякий раз, когда фишка падала на змею, она двигала её вверх, заявляя, что она – заклинатель змей.
Генри засмеялся и попытался незаметно передвинуть свою фишку со «змеи» на «лестницу». Но старый добрый дядя Август был слишком азартен, чтоб позволить шестилетнему мальчишке обыграть себя.
Август явно очень серьёзно отнесся к совету Арчи почаще говорить об Эмме. Реджина же всеми силами избегала этого, меняя тему всякий раз, как Генри упоминал блондинку. Он же ещё маленький, его память о ней скоро сотрётся. Но от этой мысли по позвоночнику брюнетки пробегала неприятная дрожь. Она вовсе не хотела заставлять сына забыть Свон, хотя бы просто потому, что ей не нравилась сама мысль, что Генри может потерять человека, которого любит. Но это уже случилось. Ведь Эмма с самого начала стала ключевой фигурой в жизни мальчика. Она не меньше самой Реджины радовалась, когда Генри сделал первый шаг, когда произнёс первое слово, когда он учился самостоятельно пользоваться унитазом, как большой мальчик (и иногда падал в него). Эмма вместе с Реджиной сходила с ума от беспокойства, когда он заболел, и пришла в ужас, когда он потерялся.
И что же? Теперь Реджина даже не может поговорить об Эмме с Генри из страха, что детское сердце просто не сможет понять, что такое смерть. Хотя, в глубине души, Миллс знала, что боится вовсе не за Генри. И сейчас она осознавала это как никогда ясно, заметив, что мальчик всё реже и реже упоминает блондинку. С дядей Августом он говорил о ней шепотом, а когда рядом оказывалась Реджина, старался вовсе не упоминать. И женщина радовалась тому, что сын оказался достаточно восприимчивым, чтоб заметить, как она каменеет, когда он вспоминает Эмму, и одновременно проклинала себя за это.
Итак, в начале ноября Реджина стояла перед дверьми одной из аудиторий в старшей школе Сторибрука и медлила, не решаясь войти. Там собиралась группа психологической поддержки для понесших тяжелую утрату. Реджина помнила, сколько всего пришлось Эмме вытерпеть в армии из-за их отношений. И она не могла добавить бесчестие к уже полученным Эммой ранам. Реджина не станет порочить образ своего солдата походами в группы для офицерских жен. Хотя брюнетка всё ещё не могла понять, что плохого с точки зрения армии было в их отношениях. Кому какое до этого дело? Это до сих пор злило Миллс. Эмма – бисексуальна. Эмма – женщина-солдат. И она отдала этой стране всё, что могла. А страна даже не может отыскать её?
Она напряглась. Потом глубоко вздохнула. Из класса доносились голоса и скрип передвигаемых по деревянному полу металлических стульев. Почему-то от этих звуков Реджине становилось не по себе.
Она не была здесь с выпускного, и даже тогда памятное событие было омрачено тем, что некому было сфотографировать её и осыпать цветами. Никто не хвастался друзьям, рассказывая, как сильно гордится такой дочерью. Её прощальная речь была сдержанной, отстраненной и хорошо отрепетированной. И, стоя на сцене, Реджина улыбалась, красноречиво расписывая стандартный набор «светлых воспоминаний, которые навсегда останутся с ними». Но карие глаза, глядящие в зал, оставались совершенно серьёзными, и девушка думала только о том, что в этой толпе, заполнившей зал, у неё нет ни одного родного лица.