Письма Сенеке
Это было лето чудесных ожиданий и предчувствий. Проезжая на велосипеде по набережной и глядя на трубы заводов, многоэтажки и старые дебаркадеры на том берегу реки, я чувствовал: больше ничто не имеет значения. Ни вновь вспыхнувший кровавый бунт на Ближнем Востоке, ни очередной экономический кризис — смысл я видел только в одном: мир может повернуться ещё одной гранью и за ней — я точно знал — окажется сверкающий немыслимый простор, способный убить меня или сделать навсегда счастливым.
Я гулял по вечернему городу и катался на велосипеде вдоль реки в ожидании этого открытия. Вдобавок я начал переписку с Луцием Аннеем Сенекой — как бы нелепо это ни звучало, а это серьёзнейшее из занятий требует умственной дисциплины и полнейшей сосредоточенности.
Тем летом я окончил четвёртый курс, сдал экзамены и остался в университетском городке. Жил в общежитии. Пришлось платить коменданту, и я бросил работу дворника и устроился работать на автомойку. Заодно начал эксперимент по дипломной работе.
Арсений тоже учился и работал. Он днём и ночью программировал, и вытащить его куда-нибудь я никак не мог. Однако он вдруг объявился у меня в общаге, когда я подсчитывал количество необходимых мне крыс, мышей и реактивов. Не снимая кроссовок, Сеня улёгся на кровать и стал ковырять спичкой в зубах.
— Ходил к вам в столовку. Макароны липкие, как пластилин, и кислые. Котлеты — из бездомных кошек, — сказал он без всяких приветствий.
— Мы не жалуемся, — ответил я и стал выжидать, что Сеня скажет дальше, потому что знал: если мой друг начал с посторонних вещей, значит, на уме у него дело громадное.
На первый раз он мне ничего не открыл, однако же стал приходить в мою комнату постоянно, как будто лежать здесь и размышлять ему было приятней, чем в любом другом месте. Поначалу Сеня просто валялся на моей кровати. Иногда, не проронив ни слова, он внезапно покидал мою комнату. Он не нравился моим соседям по комнате, а их подруг своим непредсказуемым поведением вообще доводил до бешенства.
Наконец он признался:
— Я хочу подчинить жизнь строгому плану.
После этих слов он долго развивал эту мысль, к чему я привык. Если излагать его рассуждения здесь, то рассказ растянется на сотню страниц, потому что придётся разъяснять термины, которые Арсений сам для себя выдумал. Мой друг спускался к важнейшей цели своего рассуждения, словно стервятник к добыче, снижаясь и кружась. Он начал из такого далека — я и подумать не мог, чем он закончит. А сказал Сеня под конец своей речи вот что:
— Мы откроем антикварный магазин. Это восьмой этап моего плана.
Идея мне понравилась. Однако моё сумасбродство захватило меня полностью, и я хотел побыть один, пока не напишу все послания Сенеке.
Я так и сказал Арсению, зная, что он меня поймёт:
— Я пишу письма одному человеку. Пока всё не закончу, не могу с тобой в такое дело ввязаться.
— Читай, что ты там корябаешь, — ответил Сеня.
На самом деле, хоть я и ухлопал на это эти письма уйму времени, я написал пока только одно письмо. Смущаясь, я прочитал его Арсению:
Письмо первое
Уважаемый Луций, вы, наверное, хотите узнать, что тут у нас случилось за долгое время? Поэтому первым делом сообщаю, что ваш отменный последователь отразил германскую угрозу и не уронил знамени стоицизма — его книжку я тоже прочёл. Хотя должен заметить, тон его сочинения таков, что мне все время кажется, будто ему не дают сосредоточиться. Думаю, всему виной тяжёлая походная жизнь, резкие звуки сигнальных горнов по утрам и промозглая погода пограничных провинций.
У нас многое произошло за последние годы — всего сразу и не перескажешь. Наша жизнь имеет оттенок печальной монотонности, характерный, думаю, для жизни в любой империи, какие бы внешние атрибуты она на себя ни цепляла. Мы вечно жалуемся, хотя живём примерно как ваш друг Луцилий. Столы наши ломятся от яств, но животы просят большего.
Погода не подводит: лето стоит жаркое.
Я занимаюсь добычей знания — теперь это называют наукой. Это похоже на то, как если б вы меряли линейкой всё, что вам попадается на глаза, и результаты этих измерений аккуратно записывали. Смысл в целом таков. Требуется аккуратность, да и только.
Уважаемый Луций, тут я закончу первое письмо. Для начала, думаю, хватит. Хотел бы завершить его хорошей фразой, сильной, чтоб вы меня запомнили и выделили из сонмища тех, кто пишет вам (не один же я такой, вы человек особенный, каждый хотел бы с вами поговорить). Поэтому скажу то, что услышал на улице: «Жизнь — любопытное безобразие», — так сказал мне один человек, пока я мыл его машину на автомойке. Фраза эта примечательна тем, что произнёс её дряхлый хромой старик на развалюхе-копейке, а не какой-нибудь восторженный юноша на спортивном «ауди».