Любитель музыки с красным платком на шее тоже вышел на балкон. Он курил, и из него рвались слова о его любимом музыканте, неотёсанные и грубые — в первый раз я слышал, чтоб он так много говорил.
Я видел с балкона, как Лена в большой комнате спорила с Кеннеди. Она умудрялась прятать в свои вопросы такие шипы и ловушки, что Кеннеди думал над каждой её фразой всё дольше, взгляд его застывал, потому что он путался и не мог сообразить: отвечать ли ему на ядовитый шип, спрятанный в её словах, или разобраться с поверхностным смыслом, под которым этот шип скрывался, и в конце концов он не выдержал и закричал на неё, покраснев и вскочив со стула.
Дима совсем не пил. Он весь вечер курил, развалившись в кресле. Когда у кого-то кончалось пойло, Дима вставал, кланялся как официант и подливал.
Когда Кеннеди раскричался на Лену, Дима встал, якобы чтоб всем подлить, и вдруг схватил Лену за шею, прижал её к стене, вытащил нож и приставил лезвие к её лицу.
— Ты такая умная, — громко сказал он, с той же ленивой неторопливостью, что и всегда. — Хочется тебя по лицу полоснуть.
Она сказала:
— Отвали. Я твой ножик выброшу в мусорное ведро.
Все приняли Димину выходку за шутку. Все здесь любили его.
Арсений вскочил. Его остановил биатлонист.
— Это у него юмор такой, — сказал он.
— Что за херня! — крикнул Арсений.
Он изо всех сил толкнул биатлониста, пытаясь прорваться к Диме. Но тот свалил Арсения, и они боролись на земле.
Я рванул в комнату Арсению на помощь и получил из-за угла сильнейший удар кулаком в ухо. В глазах у меня сверкнула алая комета, и в висках заныло. Противник навалился на меня, и я упал. Я выкручивался, пыхтел, матерился, но сверху меня держали двое.
После недолгой борьбы, уговоров и ругани нас растащили, и я увидел, что Дима, обернувшись на свалку, всё ещё держал Лену у стены. Он вдруг отпустил её, как будто ему всё надоело, и пошёл из комнаты. Кто-то неловко пошутил во внезапно наступившей тишине. Арсений кинулся вслед за Димой. Биатлонист попытался его перехватить, но Арсений увернулся и перепрыгнул через низкий столик с виниловым проигрывателем, задев головой люстру. Дима обернулся. Арсений врезал ему два раза кулаком по лицу. Дима пошатнулся, шляпа с его головы упала. И снова меня попытались схватить, чтоб я не бросился на выручку, и снова биатлонист и ещё один тип полезли на Арсения.
И Дима крикнул, держась за щёку:
— Нормально всё! Всем доброй ночи, демоны! — и ушёл, оставив шляпу на полу.
После долгой перебранки с новыми попытками подраться все разошлись. Только парень с красным платком на шее и его толстый белобрысый друг в очках остались сидеть в креслах в разгромленной комнате среди бутылок, окурков, под люстрой, похожей на фантастический космический корабль. Люстра всё ещё покачивалась, оттого что Сеня задел её в прыжке головой. Пластинка играла блюз-рок.
После этого Арсений ушёл гулять с Леной.
На меня навалилась усталость. Я прямо в одежде улёгся на кровать. Я представил нашу потасовку, как драку в таверне. На всех надел латы и дал в руки сверкающие мечи.
В полудрёме я придумывал следующее письмо:
«Дорогой Луций, — проносились слова в моём сонном мозгу. — Сегодня я видел безумие и гнев...»
***
Когда на следующее утро я пришёл на кухню, то увидел, что Дима извиняется перед Арсением. Арсений стоял скрестив руки на груди и глядел железным взглядом в окно. Дима сидел за столом, в трусах, с тем же медальоном из серебряной монеты на груди, и уговаривал нас не съезжать. Он говорил, как всегда, лениво, растягивая фразы, словно он погружён в себя и с трудом находит слова.
Он даже сказал:
— Кто будет гулять с этим старым гандоном? — и показал на собаку, которая сидела под столом. — Он же сдохнет без вас! А я собак ненавижу.
Во время этого разговора пришла Лена.
— Привет, Димка, серый отшельник! — сказала она весело, войдя на кухню. Ругаясь на беспорядок, она налила себе сока. Она разговаривала и вела себя так, будто вчера ничего не произошло.
Узнав, что мы решили съехать, Лена удивилась:
— Да ну! С ума сошли. Живите. Кто будет Димке вкалывать инсулин, когда он опять напьётся как свинтус?
Но Арсений её не слушал. Он ушёл в нашу комнату и принялся запихивать вещи в походный рюкзак. Тогда Лена стала его упрашивать и говорила она о Диме так, словно он, как ребёнок, нуждается в уходе. Знала она Диму давно, и все его выходки были ей нипочём. В итоге, к моему удивлению, она уговорила Арсения остаться. Мой друг успокоился и с трудом поверил, что нож у лица — всего лишь плохая шутка.