В тихих и пустых коридорах общаги пахло краской.
В комнате Сеня сразу улёгся на кровать и крепко заснул. Я тоже лёг, но никак не мог остановить механизм своего сознания. В который раз я ощутил его как отдельную от себя сущность, некий мыслительный двигатель, что работает сам по себе — только дай ему достаточно топлива.
Вскоре я почувствовал, что письмо наконец сложилось. Я уселся за стол у окна и стал писать под красным светом неоновой рекламы, что падал в окно с автостоянки напротив.
Письмо последнее
Скажу вам сразу, дорогой Луций, наука за две тысячи лет здорово шагнула вперёд и стала чем-то вроде культа. Я тоже усердно служу этой религии: каждую неделю приношу ей в жертву не менее десятка чистопородных белых крыс. Мои подопытные глуповаты для опытов философских, но достаточно умны для опытов физиологических. Мы можем подсветить у крысы что-нибудь в голове и сказать: вот эта штукенция сейчас работает. А в целом всё, чему мы научились, так это гладко отвечать на неудобные вопросы «Нужны дальнейшие исследования», а самые частые слова в нашем лексиконе: «может быть» и «вероятно». И знание, что я добываю, мучая до смерти белых крыс, совсем иного рода, нежели нужное для жизни. Но в нём есть свои преимущества: оно дисциплинирует разум и учит относиться ко всему легче. Думаю, вы бы сочли такое занятие благородным и достойным.
Но это просто вступление, так, знаете, разговор на отвлечённую тему, чтоб проще было прыгнуть к вопросу, меня занимающему всецело.
Дорогой Луций, ваши слова прекрасны и сильны. Они будто не слова даже, а что-то другое.
Вы знаете, есть у нас искусство для дураков, называется «кино». Там часто показывают одно и то же: на столетней войне, где ревут танки, преодолевая рвы, и гавкают орудия, где рвутся ядра, свистит картечь и лопается над головами пехоты шрапнель, где лошади ржут и валятся на землю вместе со всадниками от взрывов, и колесницы обращают пехоту в бегство, некто умирает, прошитый пулемётной очередью навылет. Кивер его с некогда великолепным алым султаном валяется в грязи. Саблю свою он всё ещё сжимает в руках. Китель его пропитан кровью. И его лучший друг, какой-нибудь вольноопределяющийся с тонкой душой, но мужественным лицом, держит его на руках и уговаривает не отдавать богу душу, а подождать ещё чуть-чуть. Такая вот драматическая картина.
Так же и вы, дорогой мой друг: вы пытаетесь обратить вспять то, что обратить нельзя.
Но сейчас я понял, что сравнение моё совсем не точно, а скорее бьёт мимо. Вы можете понять меня не так. К тому же оно слишком иронично для вопроса столь важного. Попытаюсь объяснить по-другому.
Ум наш — словно водяная мельница: работает, покуда бежит река. Пока вода бежит, он будет молоть зерно. Источник его заблуждения, печалей и страстей — в его механическом беге, в нём самом. Пока вертятся электроны вокруг атомных ядер, пока бегут живительные соки по нашей крови и лимфе, сознание будет бежать вместе с ними.
Дорогой Луций, я уверен, что вы пытаетесь заговорить ум с помощью заклинаний. Вы пытаетесь убедить механизм. Возможно ли это? Думаю, нет. Всё, что вы говорите, — это щепки и палки, которые с превеликим трудом вы вставляете в шестерни и колёса этой мельницы, чтоб задержать её ход хотя бы на время. Но она их сломит всё равно и снова побежит.
Хуже того, эта мельница крутится всегда, и со страшной скоростью изнашивается её механизм. И снова я говорю не об организме, а о сознании — хотя что оно такое, если не самая хрупкая и тонкая часть его, разве точно так же оно не болит, не устаёт, не дряхлеет?
Механизм торопится и бежит, и непреклонность этого бега не оставляет меня в покое.
Прощайте, добрый друг.
Писано в третий день до августовских календ.
***
Через пару дней нам позвонили из милиции и сказали, что наших бандитов поймали. Они попались случайно: подрались меж собой на вокзале — и в итоге их сцапал патруль.
Мы приехали в отделение. В кабинете следователя было пусто: пепельница на подоконнике, папки и бумаги на полках, стол и стул. Следователь был худ и молод. Когда мы вошли, он переписывал что-то в амбарный журнал, поглядывая в монитор компьютера.
Он поднял на нас замученные и грустные глаза и сказал, вдруг улыбнувшись:
— У вас антиквариат украли?
Он убежал из кабинета и вернулся с фотографиями и пакетом.
— Гляньте на красавцев, — сказал следователь и подвинул к нам фотографии на столе.
На нас глядели трое мужчин с грубыми лицами. Одному свернули набок нос. Другой обладал глазами леопарда и лицом дауна. Третий много и тяжело страдал — его перекосило то ли страхом, то ли болью.