Арсений молчал с того дня, когда мы приходили к Лене в больницу, но тут он сказал:
— Существование этих человеческих существ случайно и глупо. Но точно так же можно заключить, что оно предопределено.
Следователь ответил со смешком:
— Согласен. Глупо воровать антиквариат, если не знаешь толком, куда его толкнуть. И в этом случае предопределено, что тебя поймают.
Он вернул нам пакет с добром и задал такой вопрос, какой от следователя мы никак не ожидали услышать:
— Достанете мне монету герцогства Вирценгеторг? Ту самую, где лось на аверсе.
— Нет проблем, начальник, — ответил Арсений невозмутимо.
Мой друг порылся в пакете, который нам только что отдали, и отдал следователю-нумизмату одну из лучших монет со словами:
— Не ваша тема, но всё-таки рядом.
Следователь присвистнул и спросил:
— Сколько с меня?
— Нисколько, — ответил Арсений. — Приходите в «Сундук». Улица Малая Варварская, дом 8б, вход со двора, через арку направо, далее по стрелке в полуподвал.
***
Несколько дней Арсений молчал. Он лежал в кровати. С утра открывал глаза, вечером закрывал. И никто не знал — и даже я, его ближайший друг, какие бури и сражения громыхали в его голове.
Тем временем я подолгу катался на велосипеде. Закончил опыт по курсовой работе. Днём открывал «Сундук» на несколько часов. Написав последнее письмо Луцию, я стал спокойнее и строже. Я освободился от его опеки, но не потерял к нему ни капли уважения.
И вот, пока Арсений лежал, размышляя и печалясь, а я катался по городу на велосипеде, симметрия наших жизней дала сбой, потому что я наконец набрался храбрости и заговорил с той девушкой на рынке, что продавала вишню, да ещё и пригласил её на рок-концерт.
В тот день на ней снова была футболка с портретом рок-н-ролльного бога: худое строгое лицо аскета, что вот уже лет тридцать поёт песни, которые он сочинил, кажется, ещё в прошлых жизнях — столько в них слов и звуков из других эпох.
Девушку звали Вера. У неё были тёмные внимательные глаза, а её голос был такой звонкий и лёгкий, что, услышав его впервые, я тут же заревновал: как она может с кем-то ещё таким голосом разговаривать?
Тем же вечером мы пошли на концерт.
Сцену для музыкантов обустроили на дебаркадере. Зрители расположились на набережной и лестницах, ведущих к воде. Грохотала музыка. Милиция то и дело таскала буйных и пьяных. За сценой темнел речной простор, темнело небо, а вдалеке по мосту изредка пробегал цепью огней поезд. Когда играть закончили, мы пошли гулять по набережной. Я взял её за руку. Мы долго шли по городу той тёплой ночью, и она напевала вполголоса жестокую песню про чёрное солнце.
Несколько раз я встречал Веру около её дома. Она жила в деревянной двухэтажной развалюхе. Я слышал, как хлопала дверь в доме, слышал, как Вера сбегает по деревянной скрипучей лестнице. И вслед ей летели ругательства: сначала обиженный женский визг, и после мужской бас — они повторяли ругательства друг за другом слово в слово.
Вера говорила о своих родителях так, будто ухаживала за тяжелобольными, и за пару недель нашего знакомства я понял, что в её доме царствовал тухлый, холодный, жестокий быт. Она родилась в семье палачей. Её кумиры охраняли её душу, но я думал о том, хватит ли у них сил и дальше оберегать её, у этих икон на футболках?
Мы много говорили с ней, но всё же по некой сумме интонаций, жестов, взглядов я понимал, что она не подпускает меня. Вера смотрела мне в глаза с пристальным холодом, всегда чувствовалась в ней скрытая сдержанность, и за этой сдержанностью, за пристальностью взгляда я чувствовал, что у неё есть ясные планы на жизнь, и эти планы касались только и только её, и никого больше.
Итак, мы стали с ней хорошими друзьями, которые всё время целовались, но нам казалось, что мы были влюблёнными. Дни тянулись, полные солнечного тепла, восторгов и бесконечных разговоров. Но как-то утром я поехал с Верой в пригород, где у её родителей был старый запущенный сад, — собирать яблоки. В мокром саду после дождя пахло смородиной и землёй. Мы набрали целый мешок яблок. И тут я понял, что уж давно август наступил, раз яблоки поспели.
Мне стало совестно за то, что я гуляю по городу, пока мой друг лежит, сражённый наповал, и я решил, что нужно уехать: лето перевалило через зенит, и город больше не предвещал событий. Я помог Вере отвезти мешок яблок домой и сказал, что уезжаю и что вернусь в город в сентябре.
Я пришёл в общагу. Свет заливал комнату, и пыль плавала в воздухе. С удивлением и радостью я увидел, что Сеня отжимается. Он был по пояс голый, босой и в джинсах. Иногда он отталкивался от пола, подпрыгивал и хлопал в ладоши. На подоконнике лежали новые нунчаки.