— Поехали в Каменск, — сказал я Арсению.
Сеня закончил подход и, будто только и ждал этих слов, тут же собрал рюкзак, и мы отправились в путь.
По дороге мы зашли в наш магазин и на его двери прилепили бумажку с надписью: «Сундук откроется когда-нибудь».
***
В электричке Арсений перебирал монеты, которые вернул нам следователь. А я глядел в окно и уже грезил наперёд о том, что первым делом, когда вернусь в город в сентябре, пойду к Верке, войду в её холодный деревянный дом, что содрогается, когда по улице катит трамвай, пробегу по скрипучей лестнице на второй этаж, постучусь в дверь — пусть взгляд у Верки и чересчур холоден и путь у неё другой.
В этом поезде всегда побирались музыканты. Их песни мы знали наизусть. Они ходили друг за другом по вагонам и, пошатываясь у дверей, отважно и плохо пели, перекрикивая шум электрички. Двое из них были крайне примечательны. Первый — высоченный и плечистый детина, певший тонким, почти девичьим голосом. Второй — доходяга с длинными белыми волосами и жидкой бородой. Наивный пророк, в своих песнях он восхвалял всё сущее, и пел он так, будто всё время улыбался и вот-вот рассмеётся. А под конец выступления он предлагал всем купить диски со своими песнями.
В тот день первыми в вагон внезапно завалились другие музыканты — два развесёлых парня. Один — с баяном, другой — с гитарой. Они так заиграли, что весь вагон проснулся и очнулся от духоты и жары. Даже Арсений, музыку не любивший, оторвался от подсчёта монет и слушал. А когда музыканты проходили мимо, подставив пакет для подаяния, Арсений вдруг швырнул в него несколько монет из коллекции.
— Может, и за аренду «Сундука» этим же расплатимся? — спросил я.
— Хорошо сыграли, — ответил Арсений, пожав плечами.
Вскоре я увидел, что мы приближаемся к мосту, и со зла выхватил у Арсения из рук монету. Я высунулся в окно, и, когда электричка понеслась по мосту и замелькали мимо окон ржавые стальные балки, метнул монету в реку. Монета сверкнула на солнце.
— Что творишь?! — крикнул Арсений.
— На счастье, — ответил я. — Раз уж разбрасываться добром, то до конца.
Тогда в следующую реку монету бросил Арсений.
Вскоре в вагоне появился тот самый детина с тонким голосом, и, как всегда, в его песнях повторялись слова: «босиком по траве», «букет полевых цветов», «кони», «роса». Одно лишь слово мне понравилось в одной его песне: «светало».
Этому певцу, похожему на лесоруба, и худому пророку с гитарой, что появился вслед за ним и сказал: «Благослови всех вас!» — а кто должен благословить, не уточнил, мы тоже отсыпали монет, и они ничего не заметили.
После по вагону проходили нищие и убогие старухи — мы им тоже подавали серебром.
Так мы и ехали в Каменск, предвкушая, как будем купаться в реке и лежать на белом песчаном берегу, поросшем высокими соснами. Арсений начал новый виток рассуждений. Он говорил о том, что планы на жизнь чертовски сложны. Он решил, что необходимо новое дело, но какое, он должен понять, лёжа у воды. С последним я совершенно согласился.
Я стал думать о том, отчего слова сохраняют в себе смысл, хотя, казалось бы, переводы с древних языков — взять хотя бы моего друга Луция — и разрушительное время должны обобрать слова дочиста. И что скрыто за этим словом — «смысл»? Оно указывает на некую силу и тайну. Это слово указывает на сущность, подобную тлеющему огню, взрывчатке или спящему зверю, — именно поэтому слова вдруг разжигаются пламенем, взрываются и восстают от векового сна.
Я по привычке вытащил из рюкзака блокнот и карандаш и написал: «Письмо о словах. Добрый день, уважаемый Луций. До сентябрьских календ осталось всего несколько дней...»
Автор приостановил выкладку новых эпизодов