Ваш далёкий и преданный друг
Писано во второй день до июньских нон.
Арсений выслушал письмо и сказал:
— Сделаем обед на час больше — магазин то наш будет. Будешь писать свои письма сколько влезет. Просто завалишь ими своего адресата, ему и ответить будет некогда.
***
Из общаги на лето все разъехались, она стала уныла и пуста. По длинным коридорам ночью гуляло эхо, звуки ночного города врывались в открытое окно. От избытка сил и постоянной работы сознания я не мог спать. Если мне и удавалось заснуть, то сон мой был рваный и неглубокий. Я смотрел в окно на спящий город и читал, а после гулял по пустынному проспекту. Я шёл мимо очереди наркоманов в аптеку, мимо ночного клуба, где у дверей курили и хохотали взвинченные люди, и часто выходил к реке — она лежала в синей тьме и казалась мне океаном, полным жизни. Из тьмы, с той стороны реки, доносились гудки поездов.
Однажды я перевёл через улицу пьяную вдрабадан красавицу. Она, покачиваясь, стояла на обочине и никак не решалась перейти дорогу: то ступала на асфальт, то пятилась, когда мимо проносилась машина и сигналила ей. Девица еле держалась на ногах.
— Давай переведу, — сказал я и взял её под руку.
Оранжевый сигнал светофора выхватывал из тьмы наши нелепые фигуры. Девчонка хохотала, а я с трудом вёл её через улицу, потому что она то вырывалась изо всех сил, то крепко обнимала меня и говорила:
— Спасибо, милашка! Помог дамсель ин дистресс!
— Ты с филфака, что ли? — удивился я.
На той стороне дороги она мокро поцеловала меня в щёку и после долго рылась в сумке и хихикала:
— Не помню номер свой, подожди! Млять, где телефон?
Её номер был мне совсем не нужен. Какие там девичьи номера, когда мир наполнялся тайной, которая вот-вот откроется, когда мир звучал новой мелодией свободы. Я чувствовал, что должен что-то сделать, чтоб раскрыть тайну и сполна ощутить свободу, моё действие должно сдвинуть некий невидимый рычаг, иначе ожидание просто сведёт меня с ума. И я думал, что мои письма — это как раз то самое приложение усилий. Они медленно и упорно сдвигали этот невидимый исполинский механизм с места.
Арсений приходил ко мне в общагу каждый день и расписывал картины нашего будущего. Тогда я уволился с автомойки, где не проработал и трёх недель, и вступил с Арсением в дело.
— Будем жить у моего друга, — заявил Арсений. — Он вроде спонсора.
Я был совсем не против пожить где-нибудь в другом месте. Тишина в общаге меня достала. Вдобавок на моём этаже с одного конца коридора начали травить тараканов, а с другого принялись ремонтировать с раннего утра до полуночи. Заляпанные краской толстые тётки неистово размахивали малярными кистями, и таджики с грохотом ломали пол. От такого шума мои письма застопорились.
Мы приехали на проспект, где высились новые дома — стройные гиганты. Мы поднялись на сверкающем лифте на двадцатый этаж и нашли нужную квартиру.
Арсений позвонил и прислушался. Никто не открыл. Тогда он толкнул дверь, и мы оказались в прихожей. Здесь висела тяжёлая бархатная занавесь, неведомо что скрывающая. До самого потолка подымалось раритетное зеркало в тяжёлой оправе, такое необъятное, словно в него по утрам смотрелся циклоп. Тут же на полу валялись в беспорядке кроссовки, кеды, ботинки и туфли. Напротив двери криво висела картина: тореадор уклонялся от чёрного как смоль быка. Работу художник выполнил широкими размашистыми мазками, и картина мне сразу понравилась. Стройный и тонконогий смельчак в шляпе вращался, словно золотой смерч, и чёрный бык, пригнувший голову к земле, резко выделялся на белом песке арены.
Издалека доносилась гитара. Играющий часто сбивался и начинал сначала.
— Паганини лабает, — шепнул Арсений с усмешкой и выкрикнул: — Диман! Это мы!
Хлопнула дверь. Музыка то приближалась, то отдалялась, будто невидимый музыкант пританцовывал и делал то несколько шагов назад, то вперёд.
Мелодия оборвалась, и к нам вышел парень с гитарой в руках. На его затылке сидела мексиканская шляпа. Он был босой, в рваных джинсах и футболке с Майклом Джексоном. У него были сонные надменные глаза, горбатый нос и небритые щеки.
— А, это ты, старый пёс! — произнёс парень, здороваясь с Арсением.