Уходя, он говорил тихим голосом:
— Это рискованный бизнес, ребята. Одумайтесь.
Итак, мы усердно трудились и уже перебрали все возможные названия для магазина, но ни одно из них нам не понравилось.
В тот день, когда мы наконец отремонтировали наш полуподвал, мы решили, что придумаем название до наступления полуночи. Поэтому вечером мы пили чай на кухне в Диминой квартире и перебрасывались фразами.
Названия становились всё вычурней.
— «Златые цепи»! — сказал я.
— «Единорог»! — ответил Арсений.
— «Голденсмит»! — снова сказал я.
— Опять эта чушь?! — возмутился Арсений.
— Зато звучит! — защищался я.
— О чём вопите, трудяги? — спросил Дима.
Он сидел с нами за столом и наигрывал на гитаре тягучий блюз.
— Название для магазина придумываем, — ответили мы.
— «Сундук мертвеца», — сказал Дима с ходу.
Нам понравилось это название, и нам так не терпелось закончить работу, что мы сразу же отправились в город и на асфальте напротив нашего переулка намалевали сундук, череп с костями, написали «Сундук мертвеца» и указали путь к магазину стрелкой.
***
Дима болел диабетом. Он совершенно не заботился о своём организме. Даже наоборот — старался разбить себя вконец. Сразу после обеда он в одиночестве напивался пива. Вечером он уезжал на сверкающей машине, возвращался сильно пьяный и засыпал на диване с книгой на груди, обсыпанный сигаретным пеплом. Нашему приятелю грозила кома, но Арсений расталкивал Диму и вкалывал ему дозу инсулина.
Собственно, из-за диабета Сеня и познакомился с Димой. В прошлом августе рано утром Сеня как-то шатался по набережной. Мой друг совсем не спал, потому что целую ночь ему никак не поддавался кусок кода на С++. Совсем отупев, он брёл вдоль реки и проклинал выбранную профессию.
Было пасмурно. Над рекой неслись серые лохматые тучи. Длинный остров на стремнине, поросший деревьями, словно плыл против течения, а ему навстречу тащилась баржа, гружёная щебнем.
На пустынной набережной, в самом её конце, где и днём редко гуляют, Сеня увидел парня. Тот спал на лавке. С головы его свалилась мексиканская шляпа. Рядом, прямо на набережной, нарушив все правила, стояла чёрная машина. Все двери в машине были распахнуты. Магнитола громко играла классику. На асфальте между лавкой и машиной валялся открытый чёрный кейс величиной с ладонь, а в нём лежали тонкие шприцы.
Мой друг прошёлся вокруг машины, заглянул внутрь. Послушал музыку. Взял в руки шприцы и прочитал надписи на них. Тогда он растолкал парня. Тот взмахнул руками, прокричал: «По домам, бесовское отродье!» — и свалился с лавки. Стоя на четвереньках, он долго смотрел на наручные часы. После пробормотал:
— Укольчик надо бы, братишка.
Сеня подал ему кейс, но парень не справился и рассыпал шприцы. Тогда Сеня вколол ему дозу сам.
Так и познакомились.
***
Дима стал своего рода совладельцем нашей маленькой компании. Он дал нам взаймы денег на ремонт. Ещё он коллекционировал серебро. Покупал у нас наугад дорогие монеты и банкноты. Утром я находил монеты, которые Дима купил вчера, в пепельнице, в горшках с цветами, на дне чайника с заваркой. Однажды с утра, когда мы собрались на необъятной кухне, а Дима в одних трусах выполз из комнаты, чтобы опохмелиться, монета, пробитая посредине, висела у него на цепочке на голой волосатой груди, будто варварский талисман. Я разозлился и стал едко укорять Диму. Сеня даже не взглянул на Димину медаль. А однажды мой друг даже посмеялся над очередной его выходкой: Дима скрутил сигару из дорогой коллекционной купюры и скурил её.
— Умение с невозмутимой улыбкой аплодировать плохим номерам здорово поможет тебе в жизни, — сказал мне Арсений и добавил: — Если это оправдывает цель.
Дима отчего-то решил, что со мной можно беседовать о мрачных и фатальных идеях, что свили гнездо в его голове. Он давал мне книги по йоге, психоанализу и нумерологии, а ещё Кастанеду, Блаватскую, какие-то исследования о Рерихе и Лавкрафта — ни одну из них Дима не дочитывал.
Изредка в доме появлялась его мать — тихая женщина с растерянным взглядом, обвисшим собачьим лицом и толстыми короткими пальцами, увенчанными золотыми перстнями. Она не разговаривала с нами, будто не видела нас вовсе. Возможно, она тихо жила в доме всё это время. Думаю, что этот современный дворец просто задавил её — она добилась своего, и теперь ей попросту нечего больше желать.
С матерью Дима не разговаривал, но однажды объявился его отец, и в тот день Дима заранее нас предупредил, чтоб мы прибрались в своей комнате, а на возможный вопрос его отца: «Какого черта вы тут ошиваетесь, молодые люди?» — Дима приказал отвечать: