Дверь распахнулась. Вошёл круглый бритоголовый парень в белой рубашке. В его глазах плясал огонь. Он сел перед нами, положил руки на стол. И по его рукам я прочитал, сколько драконов он победил и сколько препятствий сломал на своём пути: его кулаки были разбиты, виднелись следы переломов на пальцах, кисти и предплечья украшали шрамы.
Парень пожал мне руку и представился:
— Степан!
Но это имя совсем не шло к его виду, и я стал называть Степана в мыслях «драконоборец».
Арсений и Степан начали беседу. В том числе они упомянули Клопа: Стёпа сказал, что тот недавно освободился и «взялся за ум».
После краткого разговора мы сели в машину драконоборца — это была потрёпанная «Ока», и Степан с нечеловеческой ловкостью погнал на рынок, где я купил монеты. Я знал город хорошо, но драконоборец нашёл совершенно другой путь и домчал нас до места за полчаса.
Мы условились так: я подходил к продавцам, у которых сегодня купил наши монеты, и делал вид, будто разглядываю товар на прилавке. Тогда подходили Степан и Арсений. На рынке я понял, зачем нам нужен Стёпа: он умел уговаривать людей. С лаской, перемешанной с жестокой угрозой, с улыбочками, хлопками по плечу он заставлял продавцов рассказать нам всё. При этом Сеня записывал их слова в блокнот, и вдвоём со Степаном они походили на детективов.
***
Так пролетела неделя.
Вечера у Димы набирали буйство. Набивалась целая квартира друзей. И после все садились в две или три машины и катили ночью в город. Сеня совершенно потерял голову из-за Лены и ни на миг от неё не отставал. Поэтому мы ездили вместе со всеми: Сеня не мог оторваться от своей богини, а я хотел понять, чем живут эти молодые избалованные негодяи, чем их жизнь отличается от моей.
Мы таскались по клубам и модным притонам, где выступали барды и где читали стихи. Поэты выставляли напоказ свои душевные ссадины, а гитары у всех бардов звучали одинаково: будто ноты пересыпали из ладони в ладонь.
В Диме я замечал всё больше странностей. Когда он выходил на улицу, то пристёгивал к ремню на джинсах длинный и тяжёлый нож в чёрных кожаных ножнах и закрывал его сверху рубахой.
Или, к примеру, он мог сказать что-нибудь навроде:
— Ты мог бы кому-нибудь сломать ногу за деньги?
Или такое:
— Ты мог бы навредить человеку и ни капли не сожалеть?
Днём же мы с Арсением продолжали расследование. Мой друг повесил на стену в магазине карту города и зарисовал в виде сложной схемы показания продавцов. Тренируясь с нунчаками, Сеня всматривался в карту и схему и рассуждал о том, как скоро мы изловим бандитов.
Изредка приходил Степан-драконоборец. Они с Арсением вполголоса говорили за дверями. Меня в эти разговоры Сеня не посвящал.
— Тебе знать не надо, — ответил Арсений на мой вопросительный взгляд. — Я ограждаю тебя, мой юный друг, от подобных знакомств по ту сторону закона.
Должен сказать, что я совсем не расстроился из-за потери монет: если раньше на каком-нибудь песо я мог рассмотреть захватывающую историю — простая монета вызывала во мне целое внутреннее приключение: я видел галеоны, индейцев, моря, конкистадоров и чувствовал морской ветер и видел полный парус, то теперь эти куски металла обесценились для меня совершенно.
И я решил, что ограбление — это подготовка. Подготовка терять. Что такое коллекции старого хлама? Просто коллекции старого хлама — вот и весь ответ. Я вспоминал человека, которому писал письма, и решил, что наша неудача в делах — тот же неизбежный фатум.
Ещё я чувствовал, что круговерть этого жаркого лета туманит мой мозг, что моя тайна и простор уходят прочь и не желают явиться передо мной. И среди шума и гама ночного клуба, где было жарко и где толстые бородатые мужики с татуированными руками крепко играли тяжёлый рок, я стал писать в блокноте ещё одно письмо далёкому другу. Письмо получилось самым правдивым из всех, что я написал, и поэтому я не могу выставить его здесь на всеобщее обозрение.
Той ночью мы вернулись из города на двух машинах: Диминой и ещё одной, чёрной, с широкими шинами и жёлтыми гоночными полосками на капоте. Возбуждение достигло невиданных высот. Молодые негодяи опустошали холодильник, бацали на гитарах, курили траву и пили.
Я же написал своё лучшее письмо и был в превосходном настроении — словно вернулся издалека домой. Я ушёл на балкон и долго смотрел на город. Я б хотел, чтоб у меня тоже была квартира высоко над городом. Чтоб читать или курить, глядя с балкона. Чтоб видеть, как меняется город: как синие тени залегают вечером между домами и на закате сверкают оранжевым огнём окна. Смотреть, как утром туман поднимается над рекой. Увидеть резкие огни города в зимнюю стужу. Видеть его голые неприкаянные крыши холодной осенью. И возможно, лицезреть судьбоносные события: новую революцию — баррикады, перестрелку и танки, ползущие к стенам старого кремля, что свернулся, будто дракон, красным каменным кольцом на зелёных холмах.